Алексей Мокроусов
В жизни Серебрякова была застенчива и смешлива. Как ее портреты. Шура. Бумага, темпера. 1909.
Иллюстрация предоставлена организаторами выставки
О Зинаиде Серебряковой (1884–1967) обычно пишут: «Художник и рисовальщик круга «Мира искусств», хотя точнее было бы – круга семьи Бенуа–Лансере. Не только потому, что она, сама урожденная Лансере, из этой семьи родом, и этого оказалось достаточно, чтобы стать профессионалом, не заморачиваясь формальным образованием (Серебрякова посещала школу-мастерскую Тенишевой и студию Браза в Петербурге, а затем недолгое время парижскую академию Гранд Шомьер). Вся эстетика Серебряковой – настоящая «бенуашная», отмеченная той несмываемой печатью культурной памяти, что редко позволяет участвовать в арт-революциях, зато не просто сохраняет традицию, но и поддерживает в ней жизнь.
Говорят, в жизни она была застенчива и смешлива. Таковы же и ее работы, полные того внутреннего огня, что зачаровывает публику с первого взгляда. Ее знаменитые автопортреты, полные невинности и эротизма одновременно, ее крестьянские и народные жанровые полотна, вроде «Бани» и «Беления холста», выглядевшие едва ли не декоративно, но со временем проросшие символическими значениями, – все это обеспечило ей место если не в первом ряду истории искусства, то уж точно в партере.
Оказавшись в среде «Мира искусства», когда объединение грозило рухнуть под количеством своих участников, Серебрякова оставалась все время в собственных координатах жизни, сфокусированной на семье. Смерть мужа в Гражданскую войну от брюшного тифа едва ее не надломила.
В одном из писем той поры (их переиздали к выставке) художница признается: «Для меня всегда казалось, что быть любимой и быть влюбленной ≈ это счастье, я была всегда, как в чаду, не замечая жизни вокруг, и была счастлива, хотя и тогда знала и печаль и слезы... Так горько, так грустно сознавать, что жизнь уже позади, что время бежит, и ничего больше, кроме одиночества, старости и тоски, впереди нет, а в душе еще столько нежности, чувства». Ей было тогда тридцать восемь лет.
В отличие от многих родственников, еще до революции очарованных социализмом (родной брат Евгений Лансере стал народным художником РСФСР, оформлял Большой театр и гостиницу «Москва»), Серебрякова была далека от политики. Скорее, это политика преследовала ее. Она состояла членом петроградского «Дома Искусств», художественного объединения, созданного Горьким осенью 1918 года и закрытого четыре года спустя по распоряжению Зиновьева, испытывавшего к Горькому резкую неприязнь. Не найдя постоянной работы в России (хотя ей предлагали место профессора в Академии художеств, от которого она отказалась), она уехала в эмиграцию. Жизнь в Париже вела бедную, на грани выживания, занималась в основном заказными портретами да воспитанием двоих младших детей, которых и запечатлела в бесчисленных листах графики и картинах. Двое старших навсегда остались в России.
Дети стали и героями нынешней выставки в московской галерее «Дом Нащокина», причем вместе с графикой самой Серебряковой представлено и творчество ее внука, Ивана Николаева. Среди полусотни работ важнейшее место занимает малоизвестная графика художницы из собрания российских наследников – детские портреты, в том числе и в интерьерах усадьбы Нескучное в Курской области, в 30 верстах от Харькова. Здесь Серебрякова родилась, сюда приезжала с семьей в течение многих лет. Нескучное в ее работах оказывается идеальной моделью мироздания – идеальной и при этом интимной, где дети любимы так, как их могут любить в абсолютно счастливой семье. От мира Серебряковой веет тем странным ощущением домашнего уюта, защищенности частного пространства, той безмятежностью, что заставляет вспомнить о Вермере.
Повторить в Париже судьбу Тамары Лемпицкой, главной салонной портретистки эпохи, Серебряковой не удалось. Классическая ясность сопротивлялась новым стилям. Самодостаточность классики сыграла по-своему злую шутку с ее талантом, словно остановившимся в развитии в момент своего обнаружения. Но порой наблюдательность того, кто находится в состоянии покоя, оказывается важнее обилия впечатлений у передвигающегося споро. Нескучное – не просто имя собственное. Своей семантикой оно построило судьбу, определив и зрение, и характер.
