Григорий Заславский
Ужель та самая Татьяна?! Сцена из спектакля «Евгений Онегин».
Фото Reuters
Зальцбургский фестиваль в этом году чаще всего вспоминают в связи со скандалами: Нетребко вот отказалась петь в последнюю минуту, кто-то еще, что в итоге дало повод директору выступить с многозначительным заявлением, что, мол, в Зальцбурге на первом месте музыка, и не стоит ждать от фестиваля каких-то несусветных гонораров, и вообще не надо относиться к Зальцбургу как к бизнес-проекту. Музыкальные события оказались в тени, хотя обещанная премьера «Евгения Онегина», весьма радикальная версия, состоялась, прошла с успехом. Музыкальный руководитель спектакля – Даниэль Баренбойм, партию Татьяны поет солистка Московской филармонии Анна Самуил. Всего запланировано восемь спектаклей. Накануне очередного Анна Самуил дала интервью корреспонденту «НГ».
– Анна, первые отзывы говорят о том, что очередная версия «Онегина» – нетрадиционная. Критики, правда, встретили премьеру весьма доброжелательно. В минувшем сезоне мы получили сразу двух «Онегиных», причем Дмитрию Чернякову досталось за какие-то «подвижки» в спектакле Большого театра, а Александру Тителю простили куда большие вольности. Что же такого нового, нетрадиционного можно придумать в этой опере? Может, у вас Татьяна и Ольга любят друг друга не только как сестры?
– Нет, слава богу, и я очень рада, что моей роли Татьяны не коснулись никакие кардинальные изменения. Я осталась сама собой, а границы допустимого... они, конечно, очень размыты в современном мире. Андреа Бред, режиссер спектакля, больше работает в драматическом театре и поставила за свою жизнь, кажется, всего две или три оперы. В этом плане было очень интересно с ней работать – она привыкла работать с драматическими актерами, и таким же образом она работала с нами, с певцами. Я считаю, что это очень полезный опыт, хотя и непростой. Она пыталась, я так думаю, поставить оперу Чайковского в стиле чеховской пьесы. Это у нее получилось, по-моему. И это был стиль скорее театральный, чем оперный.
– То есть в какой-то момент вам приходилось останавливать ее фантазию и говорить, что так не споете?
– Нет, не то чтобы это были какие-то акробатические задачи и мы должны были на голове стоять, этот отказ от каких-то внешних эффектов, чисто оперных и попытка сконцентрироваться на внутреннем мире, системе Станиславского, проживании ситуации внутри себя – такая работа. Мы часами разговаривали о том, как, в каких условиях живет и действует персонаж. Это было интересно. Совершенно потрясающая сценография в спектакле, хочу я сказать.
– В Германии и Австрии это умеют!
– В последнее время – далеко не всегда. Часто можно встретиться с постановками минималистскими, где два квадратика, простынка, стульчик и больше на сцене ничего нет. А здесь, слава богу, было все: и колосья у нас росли, и было поле пшеничное, и почему-то второй акт был весь в воде, и лес был, и сад был – с этой стороны я очень довольна спектаклем. Татьяна, моя героиня, немного в необычном ключе решена, и тут я могу сравнить с голливудскими фильмами: в начале она – угловатый подросток, вся такая не очень симпатичная, а в конце превращается в красавицу, Онегин на нее реагирует наконец, но – уже поздно. Тут был использован, можно сказать, чистый кинотрюк. По-моему, интересно.
– Мне казалось, когда в работе участвуют такие разные «по весу» величины, как Баренбойм и почти начинающий в опере режиссер, главным должна стать музыка?
– Я думаю, что у них было довольно плодотворное и мирное сотрудничество, по-моему, они очень хорошо понимали друг друга, во всяком случае, мы какого-то их противоборства не видели. Андреа очень уважает Баренбойма.
– Понимает, с кем работает?
– Да, она понимала, что это – лучший музыкальный руководитель, какого только можно себе представить, а с другой стороны, Баренбойм, мне кажется, принимал ее идеи, но по ходу что-то и советовал. Единственное, она говорила все время, что действие происходит в 70-е годы, во времена застоя, но, по-моему, к застою все это никакого отношения не имеет.
– Ну да, колосья, вода – это вечные такие вещи.
– Нет, я имею в виду, что сам стиль скорее напоминал какие-то лагерные сталинские времена, могу сказать, что и костюмы были тоже какие-то странные и ни на что не похожие, а потом я все поняла, когда прочитала, что художник, чтобы ближе познакомиться с русской культурой, поехал на Украину, проехал от Киева до Черного моря. Есть такой стандарт – представление о России, о Советском Союзе, с этим ничего поделать нельзя, хотя порой становится обидно, когда сталкиваешься с этим близко.
– Вы же могли раскрыть им глаза!
– Я пыталась что-то им рассказать, конечно.
– Хотя вы – не единственная русская исполнительница в этом спектакле?
– Да, Ольгу пела Екатерина Губанова, няню – Эмма Саркисян, она создала совершенно гениальный образ няни! Я под большим впечатлением от работы с ней.
– А поют все по-русски?
– Да, все очень старались, и очень хороший русский язык, все понятно, было целых три педагога по русскому языку, которые работали над каждой фразой, с этой стороны работа была очень серьезная, очень профессиональная.
– Но вся фантазия режиссера не помешала ли расслышать голоса?
– Думаю, что нет. Критики уже привыкли к таким новациям. Единственное, за что меня пожурили критики, – за то, что первую половину письма мне приходится петь, печатая на пишущей машинке, потому что в представлении режиссера Татьяна ночами не спит, пишет романы. Но мне кажется, что спектакль все равно получился интересным и Татьяна осталась Татьяной.
