Григорий Заславский
В Центральном доме актера прошел вечер, который те, кто там был, запомнят, наверное, надолго. Может быть, я стал слишком впечатлителен, но, насмеявшийся вволю, не раз утеревший слезу, я скажу, что такой вечер равен спектаклю, поставленному выдающимся режиссером и сыгранному лучшими актерами. Жаль, что вечер, в отличие от спектакля, повторить невозможно.
Гурвич умер восемь лет назад, когда его «Летучая мышь» расправила крылья и вышла на большую сцену. И все уже (я в том числе) вынуждены были признать, что это не только собрание длинноногих и миловидных девиц, которые через год или два все уже пели и – странным образом – становились обладательницами хорошо поставленных голосов, – нет, это театр, настоящий театр, вернее, театрик, так как Гурвичу милее всего была домашняя возможность выйти к публике, встать где-то сбоку и, подмигивая неведомо кому, начать неспешный рассказ (что касается подмигивания – был у него такой невозможный для академической сцены тик, простительный и даже как будто наоборот – располагающий к себе в подвале «Летучей мыши» и в «Старой квартире», которую Гурвич вел на Авторском телевидении). О чем он рассказывал? О себе, а значит – о своем бакинском детстве, о том, как возможно было жить в одном дворе армянам, азербайджанцам и евреям, и, хотя в зале далеко не все были представителями этих трех древних народов, интересно и понятно было всем. Всем, кто приходил в «Летучую мышь» Гурвича.
О вечере – несколько слов. На сцене была выстроена декорация «Старой квартиры» – с дверью, столиком, занавесочками, то есть всем тем, что можно, наверное, было выбросить, причем не раз, но кто-то все это сберег и вот – снова сгодилось. На сцену поднимались те, кто Гурвича знал и любил, – от «земляков», Михаила Дегтяря и Юлия Гусмана, до Олега Табакова, который рассказывал, как Гурвич без малого 30 лет назад писал что-то для самой первой табаковской студии, до Виктора Славкина, без которого невозможно представить «Старую квартиру», до тех, кто выступал с «Летучей мышью» или в знаменитых капустниках Дома актера. И тут – вот что значит сентиментальные чувства! – пришли все: и Михаил Ефремов, и Дмитрий Певцов... Там еще был такой номер, песенный номер, кажется, из спектакля «Вам позволено переиграть», его показали в неважной записи (записи все были неважные, но настроение это нисколько не испортило), в котором по очереди выходили и пели свои несколько строчек Борис Краснов, Андрей Разбаш, Сергей Маковецкий, Александр Анатольевич Ширвиндт... Когда его показали – тот, старый, – показалось, что всё, это уже третий и последний финал. Но музыка (играл живой оркестр под управлением музыкального руководителя «Летучей мыши» Романа Берченко), музыка заиграла, и оказалось, что и нам тоже позволено переиграть: вышли все, и Маковецкий, и Краснов, и даже Ширвиндт. Все, кроме, конечно, Разбаша. И – кроме Гурвича...
Было какое-то странное ощущение – счастья в прошлом. Оно было – тогда, восемь и десять лет назад, и – по памяти – восстановилось и вернулось на один вечер в Доме актера. Это было воспоминание о Гурвиче. Конечно, о нем. Но еще это было воспоминание о воздухе свободы, в котором только и возможно кабаре.
Когда Гурвича не стало, казалось, «Летучей мыши» еще жить и жить, самый расцвет – впереди. А сейчас-то ясно: до конца оставалось недолго. Потому что там, где нет разлитой в воздухе свободы, нет почвы для кабаре. Все остальное возможно, опера, балет и кино, а кабаре – нет. Такой вот чувствительный жанр – вроде тех канареек, которых брали с собой в шахту. Ну, конечно, если хотели знать о наличии угарного газа.
