Метагид и пустоводитель

Жан Бодрийар. Америка. Пер. с франц. Д.Калугина. - СПб.: Владимир Даль, 2000, 203 с.

"Америка" Бодрийара, вышедшая в русском переводе, давно уже стала мировой классикой. Это эссе множество раз интерпретировалось в самых различных контекстах, поскольку речь в нем идет о самом вызывающем явлении нашего, да и не только нашего, времени - о феномене Америки. Симуляция счастья как цена технологического рая; автохтонное зло постиндустриальных социальных систем; автономизация личности как следствие максимизации потребностей; мир после Оргии; единство расцвета и заката Америки - вот лишь немногие из тех аспектов Америки, которые обозначены Бодрийаром и которые стали предметом яростных споров социологов и культурологов, психологов и экономистов. Эта книга сочетает традиционное изящество авторского стиля с парадоксальностью постановки мировоззренческих проблем. Она придется по душе любому интеллектуалу.

Для географа же эта книга интересна в качестве, пожалуй, уже классического примера американского метапутешествия. В наиболее общем определении путешествие - это процесс конструирования производных пространств на основе географического пространства. Любопытно, что и сам Бодрийар неоднократно подчеркивает полную противоположность путешествия туризму и отдыху. Метапутешествие происходит уже в сконструированном (или находящемся в процессе конструирования) производном пространстве, при этом чем больше автор включается в путешествие, тем полнее производное пространство замещает исходное. Главное действующее безличие и единственная основа путешествия Бодрийара - именно американское пространство. Все локусы (Нью-Йорк как предел интенсивности пространства), все люди ("там пространство - это само мышление"), все симулякры ("Америка представляет собой громадную голограмму") - это лишь миражи той самой великой американской Пустыни. Это лик "The Wilderness", который так устрашал первых поселенцев и из геологических пластов которой, будто в насмешку, сложены небоскребы. Итак, американское пространство есть Америка. Европейское же пространство есть некий атрибут Европы. "Итальянское чудо: чудо сцены. Американское чудо: чудо обсценного. Сладострастие смысла против пустынь незначимого".

Пространство познается с помощью путешествий. При этом определенный тип путешествия соответствует определенному типу пространства. Европейское (в пределе - итальянское) путешествие в "пестром пространстве" (Фернан Бродель) когнитивно безопасно и подражательно, оно уютно умещается в путеводителе, скажем, викторианской эпохи ("Приезжая из Лос-Анджелеса [в Париж], попадаешь в XIX век"). Американское путешествие перманентно ("движение производит пустоту"), оно содержит в себе и бесконечное предчувствие конца (явления Пустыни), и пространственную бесчувственность, амнезию движения. Американское путешествие немыслимо в Европе. Вот почему так обостренно воспринимает француз Бодрийар мифы чуждой территории: каждый тип пространства порождает свои кошмары. Европа, похоже, никогда не расстанется с компактными готическими ужасами, Россия - с чудовищной серостью бесполезных пространств. Кошмары Америки грозятся затопить весь мир. Пустота улыбки, мираж тела и децентрализация центра, коэволюция добра и зла. "Рай. Но достаточно ничтожных изменений, скажем, перестановки определенных акцентов, чтобы вообразить во всем этом ад".

"Америка" - неупорядоченное путешествие, пространство в книге анаморфированно. Конечно же, это не путеводитель. Кстати, путеводитель как чисто европейский концепт по американскому пространству вряд ли возможен. Пытаясь (скажем, по долгу службы) создать что-либо подобное в Америке, притом для всей страны, мы скатываемся либо к топологической схеме Рэнда-мак-Нелли, либо к краеведению. Бодрийар уходит от этой трудности в метапространство. Его Америка парит над географическим пространством страны, опираясь лишь на несколько точек: Нью-Йорк, Калифорния (кошмар воплощенной мечты), Гранд Каньон... Образы этих узловых объектов концептуальны и виртуозны. Они - не нарочитое упрощение, а попытка выделить их суть (которая, нелишне напомнить, есть пространство). Эти отрывки, пожалуй, составили лучшие страницы книги, в каком бы контексте она ни воспринималась: как изящный дневник эстетствующего интеллектуала, как сборник тонких откровений о будущем человечества или как стенограмма великого путешествия.