Метафора бессмертия души

Ироничный философ, художник слова Анатолий Ким.  Фото Юрия Кувалдина

Анатолий Ким родился 15 июня 1939 года в селе Сергеевка Южно-Казахстанской области Казахской ССР, в семье учителя. Предки Кима переселились в Россию еще в XIX веке. В 1937 году его родителей сослали в Казахстан, а в 1947-м – на Сахалин. Тогда, в период репрессий и депортаций, многих куда-то ссылали и высылали с насиженных и намоленных мест, если не расстреливали. Так что родителям Кима, а с ними и ему в какой-то степени повезло.

В 1971 году он окончил Литературный институт им. Горького заочно, а до этого – отслужил в армии, окончил Московское государственное академическое художественное училище памяти 1905 года. Он не только художник слова, но и художник кисти и оформитель своих книг. Причем как в прозе, так и в искусстве живописи – и реалист, и сюрреалист. Он знаковая фигура русского авангарда конца ХХ века. Его книги выходят в разных странах мира, где он представляет русскую литературу с синтезом Востока и Запада, с философским уклоном и с корейским колоритом.

Он член Союза писателей СССР (с 1978-го) и Русского ПЕН-центра (с 1989-го). Был членом правлений этих организаций и СП РСФСР и членом редколлегий газет и журналов. Академик Академии российской словесности (с 1996-го). Лауреат многих премий, в том числе Премии правительства Москвы (1993).

Автор таких книг, как «Голубой остров», «Четыре исповеди», «Соловьиное эхо», «Нефритовый пояс», «Собиратели трав», «Вкус терна на рассвете», и таких повестей, как «Поклон одуванчику», «Луковое поле», «Лотос», «Стена», таких романов, как «Онлирия», «Близнец», «Остров Ионы» (метароман), а также романа-сказки «Белка», романа-притчи «Отец-Лес», романа-мистерии «Сбор грибов под музыку Баха» и т.д. и т. д. …автор пьес и сценариев, автор переводов казахских писателей и корейского народного эпоса на русский язык. Жил в Казахстане, на Сахалине, затем в Москве и опять в Казахстане, и опять в Москве, и в Переделкине, и в Южной Корее, в Сеуле…

***

Первая книга Анатолия Кима «Голубой остров», герои которой, как написал об этом Юрий Кувалдин, плывут к голубому острову, к острову своей мечты, вышла в 1976 году и возвестила о том, что в нашей литературе появился новый в прямом смысле этого слова писатель, прекрасный и неординарный, со своим особенным лицом, со своим миром и миросозерцанием, со своим жизненным и художественным материалом, со своими темами и со своими героями.

А в № 6 журнала «Юность» за 1979 год было напечатано большое эссе Юрия Кувалдина об Анатолии Киме «Спой свою песню», где Кувалдин анализировал его творчество и писал вот что: «В прозе А. Кима много экзотики: Дальний Восток, Камчатка, Сахалин, Тихий океан. Но суть отнюдь не в этом... Главное для А. Кима – жизнь человеческой души, ее боли и радости…», «сложные нравственные искания людей… стремление к добру и согласию».

И еще: «Произведения А. Кима всею плотью связаны с современностью – перед читателем проходит обширная галерея лиц: рабочие, студенты, колхозники, рыбаки, солдаты – люди сегодняшнего дня нашей страны. Писатель через (них)… выходит на широкий простор общечеловеческого, что всегда волновало, волнует и будет волновать людей… В его творчестве… можно обнаружить параллели с творчеством таких… писателей, как Платонов и Акутагава. Но… у А. Кима оно преломляется сквозь призму своего… жизненного и художественного опыта», «внутренняя свобода А. Кима позволяет ему петь свою песню»…

***

А в послесловии к своему эссе Кувалдин много лет спустя (в 2008 году) написал вот что: «С Толей Кимом мы как-то ездили к нему (на дачу) в Немятово, в Мещёре… С (его) прелестной… книгой «Собиратели трав» (1983). Набрали четыре ведра белых грибов. Пьянствовали на Дне учителя в бревенчатой школе... Утром похмелялись прохладным октябрьским терном на задах избы Кима. Теперь, с годами, я понимаю, что Анатолий Ким стал самым русским писателем изо всех тех, кто таковыми себя считал. Анатолий Ким – прежде всего художник, мастер паузы, эпитета, самого воздуха, которым… наполняется истинная проза… В Москве мы с ним были соседями, часто гуляли в березовой роще у Москвы-реки...» Ким пишет «красками слов», говорит о нем Кувалдин. А Ким говорит о себе: «Я художник, рисующий словами»…

***

Наверное, там, в Немятове, как и в березовой роще у Москвы-реки, Ким и подметил, что Кувалдин, с которым они в этой деревне любовались природой, «умеет видеть, как плывут облака, и умеет слышать, как поют птицы», как умеет видеть и слышать это и сам Ким. И писать об этом.

И, наверное, Немятово (конечно, не только оно, но и оно тоже) помогло Анатолию Киму создать образ главного героя повести «Стена» (1998) – образ Валентина, горожанина, который поселился с женой Анной в деревне, на даче, и научился заниматься крестьянским хозяйством, чистить во дворе снег совковой лопатой, заготавливать дрова для печи, париться в бане и находить в этом ни с чем не сравнимое удовольствие:

«И научила Анна своего мужа… хлестаться мокрыми березовыми вениками, взобравшись на высокий полок деревенской баньки, поддавать воды из ковша в раскаленную каменку и снова хлестаться… а потом голым выбегать из бревенчатой банной избушки и с диким воплем нырять в пушистый сугроб (совершать этот «языческий ритуал»)…» Столкнулся Валентин в деревне «к пятому десятку своей жизни» и «с некоторыми обстоятельствами и необходимыми жизненными действиями», которые являются «основополагающими, фундаментальными в науке человеческого выживания»:

«Раньше он жил в Москве и никогда не задумывался, как ему в зимние морозы обеспечиться теплом, грелся себе возле батарей парового отопления и в ус не дул. А тут, в лесной провинции, куда он попал волею судьбы, с ним совершился некий грандиозный кувырок назад, в старинное бытие, и он познал такие потрясающие вещи, как пиление… дров, расщепление их на отдельные поленья с помощью древнего орудия под названием колун. И еще, словно египетские феллахи, Валентин научился подымать деревянным журавлем воду из неглубокого колодца…»

– Мне было с тобой так хорошо... – Нет, ты дважды в сутки насиловал меня, мой друг... Эдгар Дега. Интерьер. 1868–1869. Художественный музей Филадельфии, США

Ким создал литературного героя Валентина в некоторой степени по своему реальному образу и подобию, и придумал ему биографию, аналогичную своей собственной, и вложил ему в голову какие-то свои мысли, и наделил его какими-то своими чертами и качествами. А Анну, ее типичный и, конечно, типизированный образ, он создал по образу и подобию реальных женщин… и сам же наблюдает за своими героями – и за их поведением, и за их отношениями – как бы со стороны и с высоты, как бы из параллельного мира, чтобы лучше разобраться в людях и, например, понять, почему между некогда близкими людьми, которые когда-то нашли друг друга и считали друг друга своими половинами, представляя собой «андрогинное единство», возникает стена, и символическая, и – по сюжету повести – еще и кирпичная, которую они сами же и воздвигли (в коридоре своей избы).

Анна и Валентин уже через эту стену пытаются поговорить друг с другом и выяснить отношения. Валентин говорит, что ему было с Анной хорошо, у него во время сексуальных актов с ней «оргазмы были. По три раза, скажем, за один раз». А она упрекает его: ты «два раза в сутки насиловал меня, мой друг... Аккуратным образом вечером и утром». – «Неужели ты считаешь, что я тебя насиловал? – удивляется он. – Родная моя, единственная, ведь я в конце концов любил тебя и умер из-за своей любви к тебе». Мол, вся моя жизнь (без тебя) не имеет никакого смысла (без тебя у меня нет жизни).

Иосиф Раскин в «Большой Энциклопедии Хулиганствующего Ортодокса» писал на склоне лет, когда уже несколько раз женился и несколько раз разводился, что «связь на уровне душ» между мужчиной и женщиной прочнее и «долговечнее связи на уровне тел» и что физиология тут далеко не самое главное, а главное – родство душ. К той же самой мысли приходишь, и когда читаешь «Стену» Кима или когда перечитываешь «Юбки» Кувалдина или книги Мопассана…

***

Во всех других произведениях Ким (как создатель своего литературного мира) создает героев тоже в какой-то степени по своему образу и подобию, и (или) по образу и подобию тех людей, которые встречались ему в жизни. И через них пытается познать и людей, и самого себя. И приходит к выводу, что хотя каждый человек уникален и неповторим, но все люди – «близнецы-братья» и «двойники» друг друга. В каждом из них есть всё, что есть и в ком-то еще. Только проявляется оно в разные моменты и в разных обстоятельствах по-разному. И когда один герой Кима говорит с другим, и когда спорит с ним о чем-то и не соглашается в чем-то и пытается что-то доказать ему, получается, что каждый герой (а в его лице и сам автор) говорит и спорит сам с собой и доказывает что-то не только кому-то, но и самому себе, пользуясь художественным приемом тезы и антитезы.

Характерен в этом смысле роман «Близнец» (2000), который начинается с похорон писателя, в котором герой видит самого себя: «В тот день я попал в Дом писателей, увидел свои собственные похороны, и меня охватила мгновенная острая жалость, что жизнь прошла и я, оказывается, все прозевал. Уже не вернуть было тех надежд, которые давно сбылись или не сбылись, – я лежал в гробу… («Кто погиб здесь умер, уж не я ли сам?» – вопрошал Есенин самого себя, глядя на белый саван равнины. И вопрошает сам себя и герой романа «Близнец». – Н.К.)

Гражданская панихида происходила в Малом зале Дома писателей – разряд похорон, значит, средненький…»

На вопрос распорядителя похорон: «Вы кто?» – герой романа ответил:

« – Близнец, его брат…

– А чего непохожий?

– Мы разнояйцовые… А такие бывают непохожими…»

Писатель, который лежал в гробу, Вас. Немирной, был намного моложе героя и считался модным и успешным в отличие от него и приходил к нему когда-то посоветоваться о том, «как писателю распорядиться своим жизненным временем, чтобы не растерять, а полностью осуществить свои возможности?» На что тот ответил: «Да вы, судя по вашему виду, уже давно исчерпали все свои возможности, молодой человек! Но это ничего, по этому поводу расстраиваться не стоит. Вот я перед вами – у меня было возможностей в тысячу раз больше, чем у вас, и многие из них мне удалось осуществить. И что же, какая теперь разница между нами? А никакой. Я со своими громадными осуществленными и упущенными возможностями и вы, успешно освоивший все свои малые, – мы сидим рядышком, мирно разговариваем, как равные. Мы и есть равные…»

Ким – не просто художник слова и кисти, он еще и философ, но не из тех, что пишут трактаты, которые без специального словаря не прочитаешь.

***

Ким обладает великолепным чувством юмора, который проявляется у него, например, когда он говорит о сахалинских бабах: «Сахалинская баба – как сахалинская погода. Никогда не знаешь, что будет через час». Или, например, когда он, пользуясь приемом отстранения, смотрит со стороны на своих героев мужского пола, которые рассуждают о политике, об экономике, о звездах, о высоких материях, а сами только и думают о том, куда бы им пристроить свою «тыкалку». Это как лирический герой Есенина «длинноволосый урод» говорит «прыщавой курсистке» «о мирах, половой истекая истомою». Но у Есенина в его строчках нет юмора, а у Кима есть, да еще какой…

***

Было время, когда по миру ходили чума и холера и люди больше всего боялись этих болезней, которые уносили на тот свет тысячами и миллионами. В XXI веке по миру пошел птичий грипп, а за ним еще и какой-то свиной, и мышиный, и комариный, каждый из которых тоже уносил людей на тот свет и пугал их не меньше чумы и холеры. Сейчас все боятся нового коронавируса, который появился в Китае в конце прошлого года и бродит по всему миру, как «призрак по Европе».

А Анатолий Ким в повести «Близнец» пишет о самом страшном и самом опасном вирусе, который уже давно угрожает миру, но которого почему-то никто не боится. Этот вирус называется долларовым, он губит и разрушает души и личности людей, превращает их в плоские зеленые «долларовые знаки»…

***

В галерее «Артефакт» недавно состоялся вернисаж художника-нонконформиста, фигуративного экспрессиониста, лидера Третьего русского авангарда Александра Трифонова (сына Юрия Кувалдина). Вернисаж назывался «Нереальное реальное».

Все искусство Александра Трифонова и есть нереальное реальное, то есть такое реальное, которое кажется нереальным, и в то же время это искусство – реальное нереальное, то есть такое нереальное, которое кажется реальным… И о прозе Кувалдина, и о прозе Кима можно сказать то же самое. Там реальное переплетается с нереальным, действительность с фантазией, явь со сном и с фантасмагорией, нереальное кажется реальнее всего реального, а реальное – нереальным. Все это называется еще и магнетическим и метафорическим реализмом и модернизмом. Искусство живописи и искусство слова, в котором автор не копирует существующий мир, как фотограф, а, по словам Юрия Кувалдина, сидит «на облаке», как Бог, создает свой мир и своих персонажей и героев, и свою ноосферу, и свою вселенную, куда он и устремляется в своем свободном полете, как птица высокого полета, без руля и без ветрил, и куда устремляются за ним в высокие выси искусства и духа и все гомо-сапиенсы, у которых есть крылья. «За мной, читатель!» – говорил Булгаков. «За мной, читатель!» – говорит Ким своим читателям, а Кувалдин – своим, а у них много общих читателей, как много общего и в искусстве слова. Они оба пишут свои произведения «красками слов», каждый своими красками, каждый свое, как Ким пишет еще и красками кисти, акварелью, свои произведения живописи, а другие художники, и тот же Александр Трифонов, и Брейгель, и Босх, и Дали, и Пикассо – маслом, а кто-то, как крымский художник Васильев-Пальм, – цветными карандашами и мелками…

***

У немецкого скульптора Ульриха Нуса есть скульптура: «Человек и забор» – человек с большим любопытным носом, как у любопытной Варвары, которой на базаре нос оторвали, хочет заглянуть за забор, чтобы узнать и увидеть, а что там – с другой стороны забора? Смешной такой человек, олицетворяющий каждого из нас. Ему мало знать, что есть тут, ему хочется знать, а что – там, в той части мира и части жизни, которая находится за глухим забором.

Мне вспомнилась эта скульптура, когда Ким говорил: «Я иду по литературным полям и пространствам, где у каждого классика есть свое поле, которое он возделывал, иду по жизни и приближаюсь к забору с цифрой 80, то есть со знаком бесконечности и с нулем (нуль в круглой цифре каждого юбилея, наверное, можно считать новым началом пути человека, новым нулевым километром? – Н.К.)… и я понимаю, что за этим забором жизнь не кончается. За ним – тоже жизнь, за ним – Вечность, откуда я могу смотреть через забор на ту жизнь, из которой я ушел».

Анатолий Ким – классик литературы, который принадлежит не только нашему времени и не только какой-то одной стране, России или Корее, а, как и все классики, принадлежит всему миру и всем временам и Вечности. А его творчество это не что иное, как «метафора Бессмертия души»…