Место, где говорят то, что думают

Основатель «Магистрали» Григорий Левин. Фото из архива автора

Эта забота, видимо, так тяготила Григория Михайловича, что много лет спустя, когда студия собиралась уже в ВИНИТИ (Всесоюзном институте научной и технической информации) на «Соколе», где никаких железнодорожных шлагбаумов не ставилось, а в рядах студийцев появился наконец настоящий железнодорожник, Левин всегда объявлял его со светящимся от радости взором:

– Читает начальник железнодорожной станции «Космос»!

И вставал импозантный мужчина во цвете лет – автор стихотворных пародий.

Предметом внимания Левина были выступления магистральцев на разнообразных эстрадах. «Красные уголки» жилых домов, парки культуры, дома отдыха – все это составляло наши вотчины. Казалось, любые подмостки, любая аудитория для шефа – подарок. Что подвал ЖЭКа с тремя кемарящими старушками, что переполненный актовый зал ВИНИТИ, вмещавший полтысячи слушателей. Что забрызганный осенним дождем «Зеленый театр» Парка Горького с одиноко торчащим зонтиком над мокрыми лавками, что Большой зал Центрального Дома литераторов: в начале вечера почти полный, а к концу – почти пустой, потому что читает сорок седьмой поэт, а вечеру пошел пятый час. Жестокая диалектика постоянно предлагала ведущему трудный выбор: либо на радость публике выступают только лучшие, либо выступают все желающие, а публика терпит. Но публика терпеть не хотела, а Левин всегда стоял на стороне пишущих. Его демократический дух, стремление никого не обидеть, дать высказаться не позволяли отказывать никому. Спрашивается: как же при таком либеральном беспределе он вел занятия? А вот занятия – совсем другое дело.

Пройти через горнило «Магистрали» с индивидуальным обсуждением, когда тебе одному уделены час-полтора студийного времени, было сродни защите диплома. После твоего чтения выступали два специально подготовившихся оппонента, а затем при активном участии Левина затевалась общая дискуссия. Ее итоги подводил сам шеф. Суждения бывали нелицеприятными, часто противоположными. Атмосфера накалялась, но никогда не переходила «на личности», взаимные обвинения. Левин зорко следил за тем, чтобы дискуссия носила сколь угодно острый, но исключительно творческий характер, касалась сугубо сути дела, не нарушала тон дружеского общения. Он полностью разделял известное мнение, что стиль полемики важней предмета полемики. И, конечно, украшением каждого обсуждения становились реплики и финальная кода самого маэстро. Удивительным образом – пусть не сразу, но неизменно – удавалось ему выйти на такую глубину понимания текста, которую, кажется, он и сам от себя не ожидал. Она рождалась у всех на глазах как бы экспромтно, и было необыкновенно интересно следить за развитием мысли, не продуманной заранее, а возникающей вот сейчас, в этот момент. Как бы обыденно Левин ни начинал заключительный монолог, иногда выраставший в целую лекцию, но к концу его он непременно находил свой «золотой ключик», отмыкавший представленную на обозрение «шкатулку». И все, включая ее автора, обнаруживали хранящиеся в ней подлинные ценности или ценности мнимые.

Григорий Михайлович обладал врожденным, с детства им самим уловленным даром литературного критика, учительским талантом и ораторским пафосом. Здесь ему не было равных. Притом его критический дар проявлялся не столько в статьях, где он был скован внешним надзором, внутренним цензором, корпоративными обязательствами, нет, он блистал именно изустно, на «Магистрали», в свободном и практически бесцензурном обмене мнениями. Недаром вначале по Москве, а потом и по всему Советскому Союзу заработало «сарафанное радио», тихо передававшее от человека к человеку, что в Москве есть такая «Магистраль», где люди говорят то, что думают. Не ограничиваясь вопросами литературного мастерства, студия объединяла пишущих представлениями о том, что есть «искусство при свете совести». Аналитичность Левина, учительская чуткость, преданность поэзии сплачивали вокруг него людей разных поколений, и многих – навсегда. «Магистраль» была делом его жизни, но чем-то жизненно важным становилась она и для его учеников.

В квартирке у Речного вокзала на мой вопрос: «Булат Шалвович, а вы долго ходили к Левину?» – Окуджава ответил: «Долго. Лет пять. А может, и больше. Я пришел гордый тем, что у меня есть книжка, а ни у кого не было, но с меня там такую стружку сняли, что я и про книжку забыл».

«Магистраль» собиралась каждую неделю. Здесь я познакомился с неистощимым в острословии Александром Ароновым, похожим на курчавого Вакха, вечно кружащегося в заразительном кураже; с Владимиром Леоновичем – поэтом некрасовской школы, вольным переводчиком Галактиона Табидзе; с математиком Владимиром Леванским, автором остроумной поэмы о Сократе… Я уже успел оценить, сколько искренности, неординарности и тепла вносят в поэзию женщины, наделенные поэтическим даром. Левин не стеснялся приглашать меня – новичка – в свои компании с Фазилем Искандером, Николаем Панченко, Давидом Самойловым… Дескать, если вы не против, то и поехали ко мне на день рождения. «Будут хорошие люди». Так складывался стиль общения, стиль «Магистрали».

Алексей Смирнов и Булат Окуджава на вечере памяти Бориса Чичибабина в Доме-музее Марины Цветаевой, 1994 год. Фото из архива автора

Поддерживать студийный дух, устраивать чтения по кругу, обсуждения, творческие вечера, представления новых книг оказалось возможным и необходимым. Гостями «Магистрали» в Доме Цветаевой стали Валентин Берестов и Наум Коржавин, Александр Ревич и Евгений Войскунский, Леонид Рабичев, Алексей Варламов, молодые поэты – выпускники Литературного института… Кроме старых магистральцев опорой студии явились такие профессионалы, как переводчица Кнута Гамсуна и Дерека Уолкотта, поэт сильного лирического дара Алла Шарапова; переводчица Педро Кальдерона де ла Барка и многих испаноязычных классиков, автор собственных поэтических книг Наталья Ванханен; переводчик Альфреда Теннисона, Кеннета Грэма и Уолтера Де Ла Мера Виктор Лунин, отмеченный правительственной премией РФ за стихи, адресованные детям. Счастье, что оказалось возможным сохранить внутри студии ощущение маленького оазиса дружественности, тепла, блесток таланта, которые всегда редки и потому особенно ценны.

***

«Григорий Михайлович Левин ведет литературную студию «Магистраль» на «Соколе». Если расшифровать, то вся эта фраза – абсолютно документальная, простая, как газетное объявление – таит в себе массу деталей, требующих уточнений; скрывает немало поворотов, которыми полнилось начало 70-х годов прошлого века – того самого времени, что принято считать вершиной благополучия и восхождения советского государства на пик мирового могущества.

Главный интерес заключался в самом Левине. Он родился 25 октября 1917 года, то есть не только в год, а с разницей до стиля исчисления в день Великой Октябрьской революции, которую и мыслил таковой всю свою жизнь. Если бы не кощунство метафоры, то подобно тому, как капитализм называли повивальной бабкой социализма, Октябрьскую революцию можно было бы назвать повивальной бабкою Геры Левина (урожденного Германа). Верность ей он хранил до конца века, когда все перепуталось и уже сам социализм стал повивальной бабкою нового русского капитализма. Та же функция перешла от одного строя к другому, и родилось примерно то же самое, только со своими «издержками», наверно, потому, что бабки были все-таки разные. Но до такого перерождения Левин не дожил, как и многие чистые коммунисты-бессребреники – люди его поколения, которые, дотяни они до нового времени, вряд ли смогли бы его принять. Судьба то ли сжалилась над ними, то ли посмеялась, закрыв для них светлое будущее на Земле, в которое они верили, и раскрыв им рай на Небесах, в который они не верили ни минуты.

Левин был коммунистом по призванию. Но по призванию он был и литературным критиком. Сочетание критик-коммунист может показаться слишком контрастным. Критик рушит, коммунист строит. Однако «веяние времени» подсказывало, что рушить следует то, что мешает строить. Тогда критик-коммунист не химера, а честный труженик. Но большой вопрос: что именно следует рушить? Все ли рушимое настолько дряхло? Не попадается ли среди рушимого что-нибудь нерушимое, обо что расплющивается сам критический молот? И здесь возникало противоречие между идеологией и эстетикой. В ряде случаев оказывалось, что лучшими поэтами России являются враги советской власти; что творчество их нерушимо, размолотить его невозможно, никуда его не денешь, остается только замалчивать. Получалось, что коммунист и критик вынуждены меняться местами: коммунист отрицать: нет! – тогда как критик утверждать: да!

На моих глазах для Левина таким камнем преткновения стал белый эмигрант, поэт Владислав Ходасевич. Как эстет Левин не мог перед Ходасевичем не преклоняться, а как коммунист обязан был его осуждать. Для человека 1917 года рождения это противоречие выглядело просто трагически. Позор на голову профессионала обходить молчанием одного из столпов Серебряного века, а как о нем расскажешь публично? Недаром говорят: жить страшней, чем умереть. А если донесут?..

Принял Григорий Михайлович толику: ноги не слушаются, язык не слушается, а голова работает. В конференц-зале ВИНИТИ, где единогласно, как повсюду, принимались резолюции против вероотступников и несогласных, перед пишущей братией – учениками всех возрастов и профессий, встал, качнувшись над столом, седовласый уроженец Полтавской губернии, зажмурился и – ушел в раздвоенное ласточкино небо.

Имей глаза – сквозь день 

увидишь ночь,

Не озаренную тем воспаленным 

диском.

Две ласточки напрасно рвутся

 прочь,

Перед окном шныряя с тонким

 писком.

Вон ту прозрачную, но прочную

 плеву

Не прободать крылом 

остроугольным,

Не выпорхнуть туда, за синеву,

Ни птичьим крылышком, 

ни сердцем подневольным.

Пока вся кровь не выступит

 из пор.

Пока не выплачешь земные 

очи –

Не станешь духом. Жди, 

смотря в упор,

Как брызжет свет, не застилая

 ночи.

В Союзе писателей СССР таких стихов не читали. Их читали в литературной студии «Магистраль» до тех пор, пока число слушателей не расширилось на весь зал, и администрация решила, что без подобного рода чтений ей будет жить спокойней. Но до этого было еще далеко, и Левин делал все, что мог, чтобы обезопасить студию.

Помимо страха перед доносами (вполне возможными), Григорий Михайлович разделял два серьезных опасения и испытывал одну большую гордость. Во-первых, он опасался американских империалистов; как никто, не доверял их обещаниям, был к ним крайне подозрителен и придирчив. Правда, рецидивы недоверия вспыхивали обычно в заключительной части застолья, когда все было выпито, веселье улетучилось, и его сменяла известная в народе тоска, выливавшаяся у кого в протяжное пение, у кого в плач по утраченным надеждам, а у кого в тревоги внешнеполитического толка. Во-вторых, Левин – человек категорически вне казенный, а коммунист категорически беспартийный – как огня боялся парткома, который мог нагрянуть с проверкой в любой момент занятия. Поэтому он, спохватившись, мог сам в любой момент учинить проверку присутствующих, выкликая их поименно по списку и занося фамилии новичков на случайный клочок, подвернувшийся под руку. Однажды он, прищуриваясь под толстыми очками, долго выяснял фамилию студийца, прятавшегося от смущения в полутемном зале за спинами товарищей.

– Как ваша фамилия? Я вас не вижу. Покажитесь! Вы слышите? Я вас имею в виду. Да, вас-вас… Фамилия как ваша?

В конце концов выяснилось, что это его сын.

Но собственных разовых проверок в качестве защиты от потенциальных внешних было недостаточно, и на должность студийного старосты Григорий Михайлович кооптировал члена парткома ВИНИТИ, начинающего стихотворца П. Свой дебют П. осветит поэмой «Слово о товарище Брежневе», богато инкрустированной цитатами из автобиографической прозы Леонида Ильича, за которую вождь удостоится Ленинской премии не по чему-нибудь, а по литературе. Ключевыми словами поэмы П., как и цитат из генсека, стали: Малая Земля, Молдавия, степь, хлеб, систематически.

Ясно, что Левин воспринимал старосту как манну небесную, надеясь прикрыть им и Ходасевича с Галичем, и наши безответственные выкрутасы. Староста не подвел. Новое назначение прибавило ему веса в собственных глазах, поступательности в движениях и выверенности в мышлении образами. Все публичные вечера «Магистрали» того времени начинались прологом из поэмы о Брежневе в авторском исполнении. Ключевые слова выделялись на бумаге курсивом, а при чтении – интонационно. Пролог выполнял роль идейного «паровоза», сам же П., немолодой человек с глубокими залысинами и аппетитным животиком, перемещался по сцене заодно с текстом, как маневровая «кукушка», независимо от основного состава, но создавая при этом выгодное для всех шумовое оформление и как бы выпуская дымовую завесу сброшенным творческим паром. Став предметом общего внимания, он продолжил работу над поэмой, расширяя ее цитатами из отчетных докладов и текущих выступлений Леонида Ильича, что позволяло поддерживать постоянный уровень идейности и актуальности. Пользуясь этим, в отчетах для парткома Григорий Михайлович ежегодно так прямо и указывал на высокую идейно-политическую подготовку студийцев. Едва ли партком этому верил, поскольку отчетов никто не читал. К тому времени складывалась система тотального формализма: главное – соблюсти букву негласного договора, отозваться на требование администрации, а смысл не важен: вы отчитываетесь за фикцию, мы принимаем фикцию за отчет.

Это по части опасений, а предметом гордости Левина оставались его ученики. Он их не хвалил. Он ими гордился. Любимых называл выпускниками «Магистрали». Приемный экзамен в студию состоял в обсуждении прочитанного своего. Не принятых зачисляли вольнослушателями. Собирались часа на четыре раз в неделю. Никакой обязательности в посещениях не было. К обсуждению готовились и автор, и два квалифицированных оппонента. Ходить в студию можно было сколько хочешь: хоть год, а хоть и всю жизнь. Никаких дипломов об «окончании» не выдавалось, потому что никакого «окончания» не существовало. Как не было ничего от сих до сих, кроме вахтера в дверях, ближе к ночи запиравшего институт на ключ. А было бескрайнее море поэтических текстов, новых имен, погружение в мировую литературную ауру.

Воздействие поэзии часто необъяснимо. Почему это стихотворение, а не то? Почему не та песня, а эта? Почему одно и то же при одних обстоятельствах почти не задевает, а при других трогает до глубины души? На вечере «Магистрали» в Малом зале ЦДЛ я пел свою песню «Август». Левин – ведущий вечера – сидел у меня за спиной, я его не видел. В какой-то момент посредине песни в зале возникло странное движение: как будто бесшумно прошел нервный импульс, и я заметил, что занимавший место в первом ряду поэт Ян Гольцман изменился в лице. При этом в отличие от меня он видел Левина. Я повернулся. Григорий Михайлович сидел, закрыв глаза платком. Он плакал на виду у всего зала. После вечера попросил посвятить ему эту песню (таких просьб я еще не принимал ни от кого).

А у себя дома на «Речном вокзале» выпускник студии Булат Окуджава разбирал при мне мои сочинения. Все они имели музыкальный аккомпанемент – гитарное сопровождение, но я привез их как стихи, чтобы ничто другое не влияло на их оценку, и Булат читал их как стихи, проникаясь великодушием к моей неопытности и волнению.

Тем не менее называть обстановку в «Магистрали» идиллической я бы не решился. Жесткие разборки на обсуждениях. Непрощение фальши, конъюнктурных мотивов, банальных рифм никому, кроме члена парткома, который был выведен Левиным из-под огня критики, как жертвенный агнец. Именно агнец! Он откармливал себя в собственное удовольствие и на благо студии славословиями вождю, не утруждаясь поисками свежих рифм. Но при этом обрекал себя на творческое заклание: П. и не обсуждался с дополнениями своей мега-поэмы, и не рос под мучительным, но благотворным судом друзей, завершавшимся приговорами Левина – по большей части оправдательными, всегда промежуточными и подлежавшими обжалованию.

Что же касается окружающего нас литературного мира, то мало сказать, что он был недоброжелательным. Хуже. Порой он бывал вполне равнодушным.

– Принесли? Оставьте. Позвоните через месяц.

– Натанчик, там какой-то Смирнов из самотека…

– Ну, это не срочно.