Арсений Анненков
|
|
Проза Валентина Распутина – это не грусть о прошлом, это тревога о новом. Фото с сайта www.mos.ru |
В «Прощании…» отразилось все важное, ценное, что «деревенская проза» дарила и дарит своим читателям. Не в последнюю очередь это живой, образный, емкий язык. Природа и люди здесь изображены с той точностью, которую могут дать только писательский профессионализм и любовь к тому, о чем ты рассказываешь. «Там, где течение было чистым, высокое яркое небо уходило глубоко под воду, и Ангара, позванивая, как бы летела в воздухе». Характерны для этого языка и слова, которыми такой мастер, как Распутин, не злоупотребляет и о значении которых недеревенский читатель догадывается только по контексту: «дивля», «кукованье», «кросна» или, к примеру, «запарник» – не вредный начальник, что «парит» подчиненных, как можно было бы подумать, а чайник для заваривания. Слова эти, непривычные для городского слуха, и музыкальны, и уместны, и в который раз удивляют возможностями русского языка как универсального инструмента в конкретных обстоятельствах – месте, людях и ситуациях.
Этими же словами с обескураживающей прямотой описываются недостатки «городского», «большого» мира. Где человек «какой как есть не живет, а все норовит притворяться», «и вот он мечется, мечется… Где можно шагом пройти, он бежит». Конечно, из «большого» мира приходят техника и технологии. «Машины на вас работают. Но-но. Давно уж не оне на вас, а вы на их работаете… Уже не до себя, не до человека… Сила вам нонче большая дадена. Ох большая!.. Да как бы она вас не поборола, сила-то эта… Она-то большая, а вы-то как были маленькие, так и остались».
В противовес этому широко представлен сельский образ жизни как максимальная, веками отточенная адаптация существования человека к его психологическому, физиологическому и пр. устройству. Когда и вся деревня, и каждый ее житель с рождения до смерти находятся «внутри происходящих в природе перемен, не отставая и не забегая вперед каждого дня». На этом фоне не столь значима даже наивность, «отсталость» деревенских жителей, приобретающая порой комическую окраску. В «Прощании…», например, подруги старухи Симы недоумевают, как она «могла видеть Москву, если никто из них не видел? Ну и что, если рядом жила? В Москву, поди, всех подряд не пускают».
И ключевую проблему недеревенского мира – забвенье Божьих заповедей – «деревенщики» не боялись называть еще тогда, в советское, «нерелигиозное», во многом «антирелигиозное» время. В «Прощании…» о ней говорит чуткая справедливая Дарья, центральный персонаж повести: «Люди свое место под Богом забыли… Мы не лутчей других, кто до нас жил… Накладывай на воз столь, сколь кобыла увезет, а то не на чем возить будет». В отличие от «городского», заполошного и опасного мира основу душевного устройства большинства героев «деревенской прозы» составляют интуитивная или осознанная близость к Богу (хотя в Матёре церковь «приспособили под склад», та же Дарья горячо молится, и самое дорогое определение у нее – «христовенький») и глубокое чувство рода, связи поколений.
Вообще, вся «деревенская проза», даже те острые журналистские очерки, с которых она начиналась в 1950-х, – не об актуальности самой по себе, но о цене, достоинстве сегодняшнего дня как фрагмента вечности, звена, соединяющего прошлое с будущим. И «Прощание…» Распутина, конечно, не исключение. Среди ключевых эпизодов повести – рассуждения Дарьи о своей ответственности (в том-то и дело, что подход «а как она, неграмотная старуха, могла бы повлиять на решение о строительстве ГЭС?» к этой героине неприменим) за происходящее. Ответственности и перед Богом, и перед родом. «Сколько их было, прежде чем дошло до нее, и сколько будет после нее!.. Что должен чувствовать человек, ради которого жили многие поколения?..»
В повести на этот вопрос отвечают все разом – и нынешние, и ушедшие: «Чё спрашивать-то? Это только вам непонятно, а здесь всё-всё до капельки понятно. Каждого из вас мы видим и с каждого спросим. Спросим, спросим. Вы как на выставке перед нами, мы и глядим во все глаза, кто чё делает, кто чё помнит. Правда в памяти… У кого нет памяти, у того нет жизни».
В известном смысле эту же задачу решает и автор «Прощания…», и в целом «деревенская проза»: показать читателю, какой бы этап индустриализации он ни проходил, ту землю, что его вырастила, где его корни. Деревня была основой России – и царской, и советской. Предвоенная индустриализация, Великая Отечественная война, послевоенное восстановление – все это пройдено прежде всего за счет и силами крестьянства, часто – за пределами этих сил (об этом, например, «Привычное дело» Василия Белова). Да и сегодня хлеб, который мы едим, выращивает не искусственный интеллект на удаленных серверах.
Деревня в «деревенской прозе» – это не о сельской экзотике: размеренная жизнь, свежий воздух и парное молоко по утрам. Главная печаль «деревенщиков» – в людях исчезает многое, что составляло нравственную основу сельской общины, – открытость, незлобие, совестливость, простота. И это уже не грусть о прошлом, а тревога о новом. Которое никогда не приживется не то чтобы без старого, но без того лучшего, честного, надежного, что в нем было. В этой тревоге «деревенщики» куда современнее любых, самых ультрамодных, в том числе литературных, течений.
