Жанр вне кризиса

"ДЕРЕВЯННЫЕ решетки пресса обтянуты в несколько слоев полотном, они образуют довольно-таки высокую конструкцию; на них отжимают яблочное месиво, которое называется мезга; решетки испытывают очень большое давление, до двух тысяч фунтов; вощат их, чтобы придать им большую прочность. Пресс отжимает тысячу галлонов сидра за восемь часов; один бушель яблок дает три галлона".

Эти и другие сведения об обработке яблок автор почерпнул из бесед с друзьями, Беном и Питером Вагнерами, о чем не преминул сообщить здесь же, в завершающих книгу примечаниях.

Описания гинекологических и акушерских будней, в свою очередь, заимствованы из трудов доктора Фредерика Ирвинга, деда американского писателя, а болезнь Альцгеймера воспроизводится в соответствии со статьей профессора Ньюленда из Йельского университета.

Решив, что разносторонняя информативность авторских комментариев - очередная околоборхесовская мистификация, всяк, не читавший "Правил Дома сидра", непоправимо ошибется. Джон Ирвинг иначе распоряжается многовековым бременем достоверности, без которого роман не роман. Достоверность не спародирована, а возведена в превосходную степень вместе с прочими эпическими атрибутами. Потому "Правила" легко принять за сагу о Жанре, путь которого не менее сложен и закольцован, чем судьба врача без диплома, садовода на чужой яблоневой ферме, неприкаянного сироты по фамилии Бур (от "бурить") и с именем Гомер.

Под Жанром, конечно, следует прежде всего понимать американский роман, учитывая, что Америка Ирвинга остается Новой Англией и в 1960-х, на которых обрывается действие, и в начале 80-х, когда была написана книга. Синтаксис все так же нетороплив, определения, которые приклеиваются к именам персонажей, все так же метки, а приютские дети продолжают с пеленок засыпать под Диккенса и Шарлотту Бронте.

Следуя за первой фразой "Давида Копперфильда" ("стану ли я главным героем собственной жизни или им будет кто-то другой"), Гомер Бур, несостоявшийся эсквайр, плутает между вершинами любовного треугольника и завершает поиски истины затяжной ложью. А между тем в его родном приюте, в Сент-Облаке, штат Мэн, старый акушер Уилбур Кедр, любитель эфира ("Эфир - идеальный наркотик для человека консервативных взглядов"), хранит устои и попирает законы, запрещающие делать аборт ("всякая работа Господня"). Попутно пишет фальшивую летопись, которая оказывается правдивее иного повествования, поскольку позволяет любимому воспитаннику уберечься от армии, вернуться в приют, заменить одряхлевшего доктора и принести пользу людям ("Здесь, в Сент-Облаке, есть только одна проблема. Имя ей - Гомер Бур").

В вывернутом наизнанку Эпосе, где персонаж получает имя повествователя ("Знаете, кто такой был Гомер?... Гомер - это первый рассказчик в мире"), а повествователь получает имя, пахнущее смолой и сулящее устойчивость, каркас соблюдаемых жанровых законов на редкость плотен и прочен. Поучительней всякого романа воспитания, натуралистичней любого очерка, изобретательней психологической прозы, книга Ирвинга, повторяя историю Жанра, петляет между правдой и фальсификацией, между традицией и революцией, между действием и повествованием.

Просветительская "польза" и модернистская "относительность" играют равно значимую роль в этой длинной истории. Все это время Жанр то устремлялся в эфирные дали, то отчаянно пытался врасти в действительность корнями и вцепиться когтями, чем вполне можно объяснить подробные акушерско-землевладельческие рекомендации в "Правилах дома сидра".

Ирвинг, хороший садовник, прививает своему тексту все новые и новые смыслы, а текст, непомерно разбухший от скрытых и явных цитат, мог бы вместить еще столько же. Но не мичуринской забавы ради. Весь этот громоздкий материал, из которого принято делать романы, весь этот материал, включая "Учебник по акушерству" и "Безопасные роды" Ирвинга-старшего, все эти фразы, повторенные по нескольку раз, и многозначительные имена - все это по одним и тем же правилам взращенные сиротливые плоды человеческой рациональности.

Однако жизненно-романный опыт доктора Кедра, рационалиста, консерватора и любителя эфира, подсказывает, что законы и правила структурируют течение жизни, становятся ее алфавитом - но не всегда предлагают однозначный ответ на поставленный вопрос. В связи с чем Джон Ирвинг, американский романист, не погнушавшись отточенным за несколько столетий, крепко сбитым и неуемно-многословным языком, доведя его почти до абсурда, написал объемную книгу о любви и долге.