Убить старушку?

Зашли мы недавно с другом-стихотворцем в маленькую книжную лавку, где, как водится нынче, литература интеллектуальная соседствует с беллетристикой, словари - с чернухой, а библиозал - с кофейней. Друг искал новое издание по психолингвистике, а меня занесла нелегкая в тот угол, где на полках стоят впритык томики, популярные куда более. И прошлась я взором по названиям, и душа моя смущена и уязвлена сделалась. Предлагаю выборку по свежей памяти (из авторов запомнила только Б.Акунина - остальные имена встретила тут впервые): "Смерть любовника", "Смерть любовницы", "Ветер смерти", "Семь убийц и одна девушка", "Секс как орудие убийства", "Вкус вампира", "Ночь оборотня", "Утро кровавого пира", "Богиня с обрезом", "Садомах или справедливость на крови". Были заявлены и менее кровавые, но тоже вполне крутые установки: "Магией по мафии", "Большое зло и мелкие пакости", а также "Эксклюзивный мачо" и "Распутники на игле".

В общем, как говаривал мой знакомый управдом после очередной разборки в проходном дворе времен зрелого социализма: "Море крови - и все в дугу!"

Массмедийный апокалипсис местного разлива и москвошвейного кроя - тоже отраженье серьезных процессов. Раз эти ужасы - и тематические и стилистические - так востребованы книгоиздателями, значит, есть спрос, значит, "это кому-нибудь нужно". И не просто кому-нибудь, а массам (смотри тиражи). Одна из причин: широкий читатель (смотри книги в руках пассажиров метро - в основном как раз именно эти), сравнивая ужасы детективно-оккультной попсы с ужасом своей ежедневной поденки и даже с ужасом универсального криминала, успокаивается: "Во как бывает, а у нас вокруг еще какой-никакой, а порядок".

Что же касается авторов вышеуказанных творений, так запросто приручающих и смерть, и кровь, и Бога, и магию, и прочие ж-ж-жуткие бездны, то оно уже было аккурат в начале прошлого столетия. Очередной конец света, философски освоенный символистами, породил множество эпигонов и паразитов, которых молодой Корней Чуковский припечатал статьею "Третий сорт" (1908), где сказал в частности: "И "бездна", и "века" больше не кусаются. Дайте им сахару - они ручные┘ Теперь можно быть Раскольниковым, не убивая старухи процентщицы. Найден простой способ. Зачем "судорога злости", зачем "тяжелый взор эпилептика", зачем "искривленные губы"? Теперь и бездну, и века, и Бога, и дьявола можно достать гораздо дешевле. Возьми белый лист бумаги и напиши┘". (Сейчас же: включи компьютер и набери┘) Третий сорт копирует копии копий. Третий сорт доводит страшную мысль до паюсной икры. И вот - снова процитируем Чуковского - "паюсная икра закричала: "И я!" - и сделала эту мысль не только не страшной, но даже пикантной и приятной во всех отношениях".

┘Итак, на полке, перед которой я оцепенела, стояли книжные банки с паюсной икрой от словесности. Я рухнула за столик и взяла себе, ослабев, чашку кофе, а друг-стихотворец - кружку пива. И вдруг за соседним столиком вижу я известного издателя поэзии из города на Неве - клянусь, что не сочиняю, - который с нетрезвым задором (глаза горят, борода лопатой!) громко увещевает одухотворенную собеседницу: "Мне теперь, чтобы издать вашу книгу стихов, надо убить старушку, а они в Питере все уже перебиты, так что придется мне ехать в Бологое┘" Шутка. Визави согласно кивает. А мы с другом хором вспомнили раннесветловское: "Простите меня! Я жалею старушек. Но это - единственный мой недостаток". Вспомнили и грустно так рассмеялись.

Поэзию издавать невыгодно. Чернуху - напротив. В такой мы, простите за каламбур, попали переплет. Новых Смирдиных (как, впрочем, и Пушкина с Крыловым) пока нет как нет. А помните галактионовскую гравюру по рисунку Карла Брюллова? 1832 год┘ книжная лавка на Невском┘ счастливые поэты┘ славный издатель стоит, блаженный, - и смотрит на литераторов с почтительным восторгом┘

Впрочем, статья об Александре Филипповиче в энциклопедии "Братья Гранат и Кo" завершается фразой, трагикомически четкой: "Смирдин отличался добросовестностью и личным бескорыстием и потому кончил свою книжную деятельность полным разорением".