С приятным бонжуром!

Литературный быт всегда входит в творящуюся историю словесности как ее существенный компонент. Между прочим, знаменитый северянинский образ "ананасы в шампанском" - вовсе не авторская фантазия-гротеск, а просто было такое блюдо в меню любимого футуристами кафе┘ Все важно постфактум. Все семантично. И значит, молодцы наши современные разговорчивые писатели: они, облегчая участь грядущих археологов культуры, наперебой спешат свой быт описать самостоятельно - видимо, с осознанием того, сколь важен и креативен неостывший материал отдыха, кулисы, кухни.

Читаю в центральной газете о том, какие поэт-песенник Михаил Танич предпочитает сам готовить котлеты: лучше, рассказывает мэтр, смешивать разные сорта мяса и не жалеть чесночку. Не есть ли перед нами метафора песенной полисемии, построенной на смелом синтезе: фольклор плюс романс, и все это с добавкой комсомольской задоринки? Котлета, она ведь для творца куда больше, чем котлета┘ Вот и признанный лирик для девушек Эдуард Асадов тоже не чужд кулинарных ракурсов. "Я все острое обожаю! - признается он "Комсомолке". - Долму, шашлычки, куриные печенки с перцем. Но на день рожденья я попрошу жену, чтобы сделала свое фирменное блюдо - пельмени. Они так хорошо идут под рюмочку┘" Здесь "острое" олицетворяет собою бескомпромиссность морали, по-прежнему волнующей читательскую аудиторию уважаемого поэта-популиста.

Но это все цветочки. Литератор-интеллектуал Анатолий Найман пошел в раскрытии взаимосвязи меж "бытием" и "сознанием" еще глубже, чем его простодушные коллеги. Он в соавторстве с Г.Наринской написал целый поваренно-философический трактат под названием "Процесс еды и беседы. 100 кулинарных рецептов", который опубликован в "Октябре" под спецрубрикой "Метафизика еды" аж в шести номерах с продолжением. Только что трактат отдельным изданием вышел в "Вагриусе". Текст, соединяющий традицию незабвенной Молоховец ("хозяйка малахольная", скажет о ней Арсений Тарковский) и неоакмеизм (вспомним ахматовское "на блюде устрицы во льду"), делится на главы: "Гарниры", "Омлеты и яичницы", "Десерт". Читатель, с одной стороны, узнает, как готовить грибы в тесте или баклажаны "туфелька" (припустить┘ прожарить┘ помешивать┘), а с другой - выслушает и снобистские байки, и даже новую, в кулинарном ключе, трактовку "Гамлета"┘ Лично меня особенно заинтересовала тут интерпретация гарнира как категории. "Он, - полагает дуэт (авторство фрагментов не обозначено, и возможны лишь предположения), - несет большую идеологическую нагрузку и представляет собой не что иное, как философию. Он указывает на то, что не он, к чему он гарнир. На то, что существует независимо, на жаркое, на рыбу, на блюдо - на имя существительное. Мясное и рыбное филе может размножаться и набирать вес лишь в виде коров и щук. В этом смысле природа - блюдо, культура - гарнир┘ Единственный шанс гарниру стать блюдом - вегетарианство". В наймановском контексте размышление о том, возможно ли гарниру стать блюдом, есть монолог побочности, метящей на место ипостаси центральной. Друг Наймана по питерской юности прочел мне на днях незнамо чью эпиграмму на эту кулинарную книгу: "Теперь он подает советы,/ как есть и пить на посошок┘/ Он вынес все на берег Леты/ - и за великими горшок!" ┘Гамбургский счет - он, конечно, строг, но, увы, справедлив.

Я же вообще горячо приветствую внимание прессы к литературному быту и аппетиту: он - этот быт - характерен как праздничный (от одного корня с "праздный"), витальный и не крупно, но буржуазный. Он карикатурен. Он не всегда может служить комментарием к серьезным текстам за неимением последних, но безусловно вызревает на наших весело округленных глазах в материал для сатиры┘ А пока, как говаривала горничная в одном из рассказов Лескова: "Поздравляю вас всех с приятным бонжуром!"