Столпник в пути

Совсем недавно побывала я в гостях у старшеклассников в замоскворецкой школе с гуманитарным уклоном. Там одна моя подруга работает учительницей литературы, а еще - после уроков (да здравствуют не вымершие пока словесники-подвижники!) ведет поэтический кружок. Собираются они в маленькой читальне под портретами Гоголя, Ахматовой и прочих наших гениев и читают стихи, сочиняют сонеты и басни, толкуют о рифмах и верлибрах, а иногда встречаются со "старшими товарищами" и мучают их крутыми вопросами.

Ну и дети!- скажу я вам от души. Ну и вопросы они мне задавали! Мало не покажется. Их интересует все - от религиозных спекуляций до нецензурной лексики в книгах┘ От графического оформления стиха до лирической энергетики разных районов и кварталов. "Какое место в Москве, - спросил меня отрок Антон, - самое плодотворное для стихосложения?"

И впрямь - какое?

Для меня, например, все, что вокруг метро "Сокол" (ностальгия по детству), и то же Замоскворечье, Яуза, фабрично-купеческие проулки┘ Читала детям Цветаеву: "И покамест пустыня славы / не засыпет мои уста, / буду петь мосты и заставы, / буду петь простые места┘" Говорили про ореол территории. Про кураж бродяжничества. Про необходимость побегов из привычного и прогулов обязательного - хоть оно и непедагогично.

И знаете ли - такие совпадения у всех бывают, - вернувшись домой и еще не остыв от этого сумбурного взаимного урока, я обнаружила в почтовом ящике очередной номер "Знамени" (2004, # 1) - с рядом невольных дополнений к очерченной теме. В этом номере опубликована огромная подборка Бориса Рыжего (1974-2001), равная посмертной книге и вся пронизанная именно "долгой мыслью" о связи поэтовой души с пейзажем, с, например, аллеями городского сада, с гуляньем по кладбищу, "по пеплу, по праху, по грядкам могил", с освоением равнодушно-прекрасных городов и нищих поселков.

┘Минуя свалки, ангелов,
помойки,
больницы, тюрьмы,
кладбища, заводы,
купив вина, пришел я в парк
осенний┘
Сегодня день рожденья
моего.

Та же Марина Цветаева делила поэтов на "столпников" (кто сразу - был) и на "путников" (кто неустанно движется и меняется). Вообще-то согласна. Но Борис Рыжий - исключение. Очень сильный и особый поэт, он соединил в себе - и тематически, и стилистически - уникальную верность доставшемуся от роду, маргинальному "месту" и улету вдаль, за край. Он был столпник в пути.

Кстати, в том же номере "Знамени" напечатана интереснейшая, через всю жизнь, переписка Чуковских - Корнея и Николая (не все знают, что этот прозаик стартовал как многообещающий лирик, был любимым учеником Гумилева и Ходасевича), - в начале которой отец тормошит и бранит семнадцатилетнего сына-поэта, призывая его "к труду, к новым интересам, к расширению духовного горизонта"┘ К познанию российской провинции. А ты, дескать, "кочевряжешься, ломаешься, торгуешься, норовишь увильнуть - к шолопайству" ("шолопайство", позволю я себе робкую ремарку, тоже поэту не вредит).

Самым важным для начинающего стихотворца занятием Корней Иванович называет - наряду с чтением и изучением иностранных языков - именно несиденье на месте. "Нужно путешествовать, повысить свое любопытство к людям, странам, культурам, вещам┘" Стихи, по эпистолярной метафоре Чуковского-старшего, - это термометр духовного состояния пишущей личности, и ртуть поднимается вверх - только если она, личность, в дороге┘

Так оно и есть. А Борис Рыжий отвечает на неисчерпаемо-вечные вопросы нынешних и грядущих школьников, направляя их все с тех же страниц - в одинокий путь:

┘Мальчиком с уроков убегу,
потому что больше не могу
слушать звонкий бред
учителей.
И слоняюсь вдоль пустых
аллей,
на сырой скамеечке сижу -
и на небо синее гляжу.