И сор, и сюр, и неба чудотворство

Иван А. Дуда. Разлинованная тетрадь: Фрагменты. Книга стихов. Вступит. статья А.Кушнера. - С.-П., Знак, 2003, 76 стр.

Эта прекрасная книжка стихотворений (тираж 250 экз.) питерского поэта Ивана Дуды есть поздний дебют. Ему лет пятьдесят, а книжка у него первая: обложка стилизована под школьную тетрадку в линеечку, с полями, имя автора и название старательно выведены школьным, чернильным почерком. Разве что кляксы нету┘ А поэт-то незаурядный и абсолютно зрелый.

Александр Кушнер, автор преамбулы к сборнику, отмечает именно независимость автора от протоптанных направлений и общепринятых ритмов: "Роль поэтической мысли у Ивана Дуды берет на себя поэтическая интуиция - это она подсказывает ему неожиданное соединение "далековатых понятий", прелестное фонетическое звучание и непредсказуемый словарь". Он же, Кушнер, с уникальным на сегодня для поэта-мэтра вниманием к чужому и незаласканному дару отмечает у Дуды изобилие топонимов, берущих на себя роль эпитета или тропа; умение выразить сквозь речь лирического героя - "коллективное бессознательное"; избыток вводных слов и повторов, выражающих абсурд нашего бытия; любовь к трехсложнику как склонность к демократической поэтике на свежем витке; традиции Некрасова и Пастернака - в скрещении с новой темой и нынешними реалиями┘

Самое же важное наблюдение Кушнера (важное не только как ключ к лирике Дуды, но и - шире - как открытие, актуальное для всех дышащих стихом) касается лирической персонажности, можно условно выразиться и так, сказового стиха. "Иван Дуда идет на поэтический риск и не боится, что читающий эти стихи отождествит поэта с его персонажами, с их представлением о прекрасном, с их расхожими мечтами┘ И в то же время он, в отличие от романтического поэта, от того же Маяковского, готового дать безъязыкой улице свой стих, но при этом обязательно возвышаться над ней в качестве "горлана" и "главаря", никаких условий не ставит, никак себя из толпы не выделяет - и в этом смысле, если уж искать аналогию, то, наверное, правильней всего назвать Зощенко с его глубоким лиризмом".

Конечно, отношения Дуды со своим авторским персонажем более родственные, чем у Зощенко, скажем, с героем рассказа "Баня". На мой взгляд, оригинальность этого поэта состоит в том, что он внутри самого себя стихийно расслаивается на универсальное эго, которое "как все", и на единичное - творческое, которое способно острым взглядом наблюдать за первым, его описывать, шаржировать, сжимать до т и п а. Предтеча такового стиха в ХХ столетии - полузабытый блистательный лирик Сергей Нельдихен, писавший, кстати, расшатанным тактовиком на грани с верлибром - в метрике, близкой поискам Дуды┘

Воистину, трудно решить бесповоротно, кто же это говорит - иронично одухотворенный поэт Дуда или его приземленный сосед-двойник:

┘после закравшихся было
сомнений,
вечных сомнений и вечной,
увы,
словно бы горем убитой
сирени,
шумом и гвалтом осенней
листвы,
после такого подъема
в работе,
писем министру и в суд
телеграмм,
с кем вы на рынок
Торжковский идете,
кто эту жизнь
комментирует вам?

Да это - устами Дуды - говорит сама жизнь, топчущаяся на месте, путающаяся в инверсиях, прыгающая с пятого на десятое и отвергающая в своих перечнях иерархию, хронологию, логику. Жизнь то ехидная, то надрывная, погрязшая в многолюдстве, но наверняка знающая, что - "без Бога нельзя/ старый коврик топтать у порога,/ горечь в сердце испытывать, трогать/ кисть рябины под шелест дождя". В таких стихах персонаж, который только что плел про то, как его достали пельмени или как он хотел бы трахнуть в командировке сестру милосердия, - словно бы потеснен Поэтом и согласно ему кивает. Ибо не такая уж меж ними большая психологическая пропасть. Даже один и тот же субъект, он, как известно, то царь, то раб, то бог, то червь┘ Ну и так далее.

Итак, резюмирую. Иван Дуда убедительно соединил в своей поэзии романтизм и натуральную школу, чувство исключительности и родство со всеми, чудотворство небес и простой бытийный сор. Сору он настолько благодарен за тайную метафизику, за дивные лабиринты смысла (недаром они близки, звуча: сор - сюр!), за ритмику, наконец, что даже поет ему осанну, переходя на редчайший для себя ямб и не менее редкий пафос, впрочем, сниженный характерным оборотом "мне кажется" и укороченной в финале строкой: "┘и мусор дней, мне кажется, и мусор,/ заполонивший полматерика,/ вдруг поразит нас выдумкой и вкусом./ Нас. На века".

Так оно и есть. Жаль только, что тираж у книжки (мне она досталась через общих знакомых от случившегося в Москве Кушнера; спасибо) - такой до дикости маленький.