Старое - заново

В современной русской поэзии древние жанры - что элегия, что баллада, что ода, что басня - живут только за счет внутреннего парадокса и перекоса. Благодаря неуважительному кулаку, которым автор пугает и расшатывает изначальный канон. Нужен элегии сельский фон? А мы поддадим урбанизму! Нужен оде пафос? А мы снизим! Нужен балладе сюжет? А вот фиг вам - наоборот, пускай будет статично. Если басня - то непременно без морали (не в том смысле, что автор аморален, а в том, чтобы никакого в конце "урока"). И жанр - от контраста с ожидаемым - выздоравливает. Так - я своими глазами прочла недавно в научной брошюре - в старину шизофрению лечили паранойей, а скарлатину - свинкой.

Взять, к примеру, сонет. Тот самый, классический, которого не презирал суровый Дант, а также нежный Петрарка и бесподобный Шекспир. Это четырнадцатистишная форма, в которой, напомню, должны строго чередоваться всякие там катрены и терцины, да так, чтобы рифмы шли только в определенном порядке, всегда расцветала только под пером порядок презирающего. Автор сонета достигал удачи, лишь разнообразя и разрушая, вспомним Пушкина, "напев его стесненный"┘ Забавно, но все научные эпитеты к "сонету" - какие-то инвалидно-медицинские: хвостатый, опрокинутый, безголовый, хромой. Что само говорит за себя: сонет - жанр живой и хворый. Как человек.

Лучшие сонеты в современной поэзии принадлежат, я в этом уверена, классику-авангардисту Генриху Сапгиру - ибо они ни по лексике, ни по тону, ни по графической подаче на традиционные образцы жанра не похожи. Первые сонеты его были - "на рубашках"! Сапгир знал, что есть такая визуальная поэзия за границей. И решил: напишу-ка я фломастером (все это было и вынужденно, поскольку его ну совсем в 70-е не печатали) на рубашках два сонета - про тело и про дух. Одна рубашка, решил поэт, будет шутовская - "про тело": он обрезал рукава шутейными уголками. А другая - наглаженная, и он не пожалел янтарных запонок, - это будет "дух". Генрих повесил рубахи на плечики (есть фотографии): вверху висит "дух", а внизу висит "тело"┘ Но особенно я люблю сонет "Она", где монолог исходит из уст самой рубашки, которая сначала обнимала чужое тело не по любви, а с отвращеньем, потом нахлесталась вина и водки, затем дремала на спинке стула с серыми от пота подмышками, вся в морщинах┘ Дальше - энергичная метафора творчества вообще, которое обновляется в яростной стирке (читай: в отказе от инерционно-привычного). Два завершающих терцина гласят: "Меня вращали в барабане/ пытали в щелочном тумане/ под утюгом мне было тяжко!/ И вот обняв чужую шею/ я снова девственно белею/ и пахну свежестью - р у б а ш к а!" Разве скажешь лучше о традиции жанра - и про, и контра?

1 ноября 1998 года навестила я Генриха Сапгира - и много часов проговорили мы о поэзии в его кабинете с картинами Оскара Рабина. Генрих заметил в частности:

- Почему даже в те карательные времена развивалось искусство? Почему начиная с 50-х годов происходил, несмотря ни на что, в искусстве рост энергии? Потому что все мы, люди моего круга, были изнутри свободны. И эта свобода выращивалась и утверждалась в противовес нажиму. Но когда и нажим, и противовес исчезли (сейчас) - все всплыло: и самое хорошее, и дерьмо. Художнику теперь, наверное, даже труднее стало работать.

Минуло с той беседы пять лет. Не стало великого Генриха. Нажим и противовес, похоже, вернулись - и, по сапгировой логике, художнику нынче работать должно стать легче. Нет худа без добра. И на том матери-истории спасибо.