Под оболочкой быта

Александр Кабаков. Все поправимо. Хроники частной жизни. - М.: Вагриус, 2004, 479 с.

Редкий случай в отечественной прозе, где жанр романа, требующий долгого дыхания, многоголосицы и непременной связи (пусть и алогичной, пусть и маргинальной) отдельного человека с историческим потоком, сплошь и рядом подменяется циклом зарисовок или растянутой, как резинка, повестью, - да-да, редкий случай: новый роман Александра Кабакова воистину романен. Это тот самый эпос частной жизни, в недрах которого индивидуальная и общественная стихии взаимодействуют, порождая пеструю радугу сюжетных брызг┘

Герой кабаковского романа с ироничным названием "Все поправимо" проживает на глазах читателя все свои, если можно так выразиться, возрасты: обрюзгший старик в доме престарелых (пролог); еврейский мальчик, коротающий детство на шарашке близ большого, всесоюзного значения, лагеря; подросток, взрослеющий в день отцовского самоубийства накануне смерти Сталина; юноша-стиляга, не чурающийся лихо закрученной фарцовки в годы оттепели; ученый-карьерист, неотторжимо любящий жену, но трусовато привязанный к любовницам; горе-бизнесмен новых времен; и снова (эпилог) - израненный жилец дома престарелых┘ Его существование делится на внешнее и внутреннее, а повествование о нем - на авторский рассказ со стороны и на исповедь героя от первого лица. Кстати, подзаголовок "Хроники частной жизни" можно прочесть и как "Хронические больные┘" - о, ирония языка!

Сквозь весь роман пунктиром проходит тема доноса: кто донес на отца, кто донес на фарцующего комсомольца, кто донес на пожилого деловара, - связанная с темой предательства и принципиального недоверия к окружающему миру. Эта повторяющаяся коллизия осталась бы поводом для почти детективного сюжета со слежками, загадками, вербовками, побегами и даже зарыванием клада на кладбище (как сказал один высокомерный критик в связи с предыдущими вещами Кабакова, ему нравится "инъекция исповедальной прозы в триллер"), если бы не глубинно психологическое расширение интриги. Оскорбленная и униженная героем подруга в сердцах обнажает неочевидную пружину происходящего, а на самом деле в ее уста писатель вкладывает свою собственную философию, искусно воссоздавая заикающуюся женскую речь: "Вокруг тебя все время одно и то же┘ предательство, тебя все предают, да?.. знаешь, мне кажется, я понимаю, в чем дело┘ ты притягиваешь предательство, потому что┘ не обижайся, но ты ведь сам предаешь всех┘"

А другую важнейшую для этого романа мысль произносит почти умирающая, давно слепая и годами не выходящая из дому мать героя. Когда его в застойном тумане начинают вербовать в органы, она, немая и бессильная, вдруг твердо заявляет сыну: "Сейчас другое время┘ они могут испортить тебе жизнь, но не уничтожат, поверь мне. У отца было больше оснований бояться, но он сделал ошибку, бояться не надо никогда, они все могут только потому, что мы боимся┘"

Урок этого романа таков: фатальный трагизм нашей внешней жизни хоронится в нашей собственной склонности - внутренней! - к предательству и страху.

Удивительная проза - она построена на такой скрупулезной детализации быта, одежды, причесок, обихода, что порою кажется прейскурантом сменяющихся десятилетий сначала советской, а потом и постсоветской эпохи┘

Что это - соцарт, или прозаический акмеизм, или ужас перед бесовскими безднами, когда цепляешься за укрупненные мелочи? Например, почему государственный антисемитизм, от которого так в середине ХХ века страдает школьник Мишка Салтыков, и смутно ощущаемая им драма родителей, и пронизывающий все его существо ранний эротизм разворачиваются на фоне столь детализированной вещности?

Потому что эти вещи, вещицы, вещички являются для Кабакова и сгустками времени, и его метафорами, и словно бы магнитами, к которым можно прикрепить свою страдающую память. Быт под талантливым пером этого прозаика плавно перетекает в бытие, вещность - в вечность.

Роману предпослан эпиграф из Бунина-прозаика, что для писателя кабаковского уровня есть неслучайный знак (сигнал!) определенной традиции. Горестный реализм - нестареющая эротика - ностальгичность - острое, сызмала, ощущение жизни в ореоле надвигающейся смерти┘

Уже после романа "Все поправимо" в сентябрьском "Знамени" опубликован совсем свежий цикл Кабакова "Рассказы на ночь" - он опять иной, новый, диковинный, неожиданный (здесь оживают "бродячие легенды" недавнего времени, дыханье прерывисто и не романно), - в предисловии к коему прозаик говорит: "Все мною прежде написанное смешивало, в той или иной пропорции, наружную, натуральную жизнь с жизнью тайной, волшебной, идущей под оболочкой быта. Я убежден, что у нашего существования есть подкладка. Да вы сами оглядитесь - разве не колеблется картинка, разве не рябит изображение, не проглядывают какие-то тени, не раздается чей-то злорадный смех, не налетает ли откуда-то нездешний ледяной ветер?.." Именно. Это и о романе "Все поправимо".

Дар Александра Кабакова - в двойном зрении: он видит все, до крупицы, подробности наружного слоя, и все, до жилки, тонкости бытийной подкладки.

И выходит: "Все поправимо" - роман о непоправимости жизни, любой ее вехи и проявления. О непоправимости - вопреки всему блаженной и даже, вероятно, счастливой.