Попьем с бабьем

Новый мир

Тимур Кибиров. Кара-барас! Опыт интерпретации классического текста. Пародийная деконструкция «Мойдодыра». Местами уморительно смешная: «Тут либидо подскочило/ И вцепилось промеж ног,/ И юлило, и скулило,/ И кусало, как бульдог». Местами пафосная и возвышенная, что, казалось бы, несвойственно деконструкциям: «Давайте же, братцы, стараться,/ Не злобиться, не поддаваться,/ В тоске, в бардаке и во мраке,/ В чумном бесконечном бараке». Давайте, никто не спорит.

Олег Зоберн. Плавский чай. Рассказ. Герой помог купить машину священнику отцу Николаю. «Хорошая машинка у тебя теперь, отче, – говорю я. – А все благодаря кому?» – «┘Тебе, конечно. – Он кивает и продолжает шутливо: – Проси чего хочешь!..» Смотрю на девочку возле трансформаторной будки и, сам не понимая, шутя или нет, говорю: «Купи мне, батя, вот это чудо. Ненадолго. Вот эту тварь Божью┘» И купил, что вы думаете! Но кончается все конфузом. «Я молился, чтобы у тебя не встал!» – громко говорит он и, остервенело похохатывая, дает по газам». Вот такие бывают священники. Свойские ребята, шалуны и проказники, по полной программе использующие служебное положение.

Елена Чарник. Ненаучная поэтика. Любопытное эссе о времени, телесности и пейзаже в литературе. Время Чарник рассматривает применительно к детективам и «Темным аллеям» Бунина. Пейзажи – привлекая в качестве иллюстрации Достоевского и Платонова. Но самое интересное, конечно, рассуждения о телесности, точные и афористичные. «Война – самое верное руководство по анатомии┘ Представление о теле как о механизме или рукотворной вещи┘ ближе рядовому горожанину. Модный журнал укрепляет его на этих позициях┘ Это сильно снижает рождаемость: женщина не вполне уверена в своей полости, и тут нужен Блум, исследующий статуи на предмет отверстий». А еще статуарность тела, подчеркивание его нефункциональности – мощный способ повысить самооценку. Потому его и эксплуатируют вовсю глянцевые журналы.

Алла Латынина. Сверчеловек или нелюдь? Обсуждение трилогии Владимира Сорокина и критических отзывов на нее.

Знамя

Алексей Слаповский. Как Емельянов┘ Жизнеописание в рассказах с непременной моралью. Цикл коротких историй, современных притч, по жанру восходящих к лучшей книжке Слаповского «Мы». Другая аналогия – Кабаков с его «Московскими сказками». Зощенковско-хармсовская манера, житейский абсурд, своеобразная интонация сказа. «Не делайте слишком много добрых дел в обществе, которое к этому не готово. Сумма плюсов превращается в минус, торопливое насаждение добра становится злом, что мы, дети и внуки советской власти, чувствуем на своей шкуре до сих пор. Хотя наверняка там, где советской власти не было, та же история». К кому обращается автор? Ни за что не догадаетесь. К «дилерам и маркетологам», «спонсорам и инвесторам», а также «господам индивидуальным предпринимателям без образования юридического лица». Интересно, читают ли они журнал «Знамя»? Хотя почему бы и нет?

Юлий Гуголев. Впечатления из другой области. Страшноватый и изощренный юмор Гуголева понятен будет не каждому. За исключением, может быть, алкогольной мантры, посвященной Леониду Виноградову: «Попьём-м / 8 Марта / с бабьём-м». И остросюжетной «Баллады Тверской области»: «Брату сестра замечает: – Кретин,/ выпить хотят они коли, / сами пусть дуют они в магазин./ Нету у нас алкоголя!» А потом за эти неполиткорректные замечания брат ее пристрелил. Душераздирающая история.

Наталья Смирнова. Цветочница. Рассказ о том, как художник проиграл «людям земли», циникам, пошлякам и дельцам. Проиграл любимую женщину и душевное спокойствие. Еле-еле удалось спасти саму душу. Соответствующие выводы сделаны: «Больше к упырям – ни ногой. Вырвали друг у друга по куску мяса, и баста».

Анатолий Шавкута. На полпути к поражению. Мытарства начинающего писателя в самые замшелые советские годы. Пьянство, разговоры о литературе, неустроенный быт. Необходимость писать о буднях трудового народа, дичайший конформизм и непризнанная гениальность. Защититься от их ядерного сочетания можно только водкой и юмором. «Жамэ, – сказала ударница комтруда Нинель Соколова. – Я свою Родину не продам!» Вот он, патриотизм в действии.

Лилия Карась-Чичибабина. «Ответим именем его┘» Мемуары о Галиче и Чичибабине. Стихи Галича, посвященные Чичибабину. Стихи Чичибабина, посвященные Галичу. Плюс сопутствующие подробности.

Дружба народов

Михаил Кураев. Осторожно – Кукуев! Сентиментальное путешествие. Судя по публикации первой части, Кураев написал не сентиментальное путешествие, а скорее плутовской роман с элементами производственного. Тема – сырьевой бизнес и его веселые махинации. Время – смутное, о чем свидетельствует такой, например, диалог: «Здесь недалеко от вас, на 16-й линии, очень приличный ресторанчик «Марсель». – «Знаю я этот «Марсель». Там районное Общество слепых было, потом писчебумажный магазин, потом меховой магазин, потом салон┘» Жизнь бьет ключом. И вот уже некий Алексей Иванович едет в поезде с рецидивисткой Натальей Евгеньевной, почитывая роман о могучем человеке Кукуеве. Продолжение следует.

Ербол Жумагулов. ┘Как до боли просты и грубы времена┘ Жумагулов был бы замечательным и оригинальным поэтом, если б на свете не существовало уже Мандельштама и Бахыта Кенжеева. Но поскольку они существуют (извините), то каждая жумагуловская строка вроде «То ли Фрейд ненарочный во мне победил, то ли черт его знает откуда» неизбежно вызывает в памяти кенжеевскую «То могильный морозец, то ласковый зной, то по имени вдруг позовут». Сравнение явно в пользу Кенжеева. И ничего с этим не поделаешь.

Борис Василевский. Другая жизнь и город дальний. Мечты о лучшей жизни под ударную дозу выпивки. Неужели существует что-то еще, кроме того, что прямо здесь, перед носом? Существует, наверное, но мечта так и остается мечтой. «Почему не уехали? – Каждый вечер пьяный┘» Веская, однако, причина.

Василий Голованов. Три опыта прочтения «Фелицы». Первый опыт доступен был современникам поэта, знавшим и чувствовавшим контекст эпохи. Второй, вероятно, советский, пафосный и патриотический. «Творение Державина┘ случайно перетекло из старых, дореволюционных еще учебников, неправильных, в наши, новые, правильные┘ После всего, что натворили люди в XX и в начале XXI века, нам XVIII век должен быть глубоко по барабану: ан нет!» Третье прочтение, которое предлагает нам Голованов, замешено на истории и геополитике. Самое смешное, что во всех трех вариантах анализ текста не идет дальше первых двух строк о царевне киргиз-кайсацкой орды. Минимум слов, но какие бездны смысла можно из них извлечь!

Звезда

Дмитрий Бобышев. Стихи. Бобышев (когда не впадает в угрюмое славянофильство и не становится откровенно пародиен) подозрительно напоминает раннего Вознесенского. И нечеловеческим стремление к актуальности, и звукописью, и общим настроем. Судите сами: «Крадется вдоль стен отрешенно, дискретно, секретно,/ в обход милицейских рогаток и раций/ и, словно строка из Искренко,/ грозит разорваться,/ грозит, но и требует внутрь: «Пропустите!» –/ и все расступаются перед / эпитетом, тропом, тротилом, пластидом,/ хотя и не верят». Стихотворение это («Шахидка») написано в Иллинойсе. Элегантно же выглядит террор, когда узнаешь о нем, сидя в американской глубинке.

Катя Капович. Три зимы под копирку. Вспоминательная проза русско-американской поэтессы о конце 70-х и начале 80-х годов. Поэт Евгений Хорват, пленки Галича, перепечатанные под копирку Мандельштам и «Лолита»┘ Милые интеллигентные люди, слегка позеры. Милая наивная атмосфера. И разговоры, разговоры, разговоры, сопровождаемые непрерывными возлияниями. «Весной мы сдали бутылки. Их было так много, что на вынос ушла неделя. Приемщики стеклотары смотрели на нас с почтением».

Дмитрий Травин. 1990: «500 дней» одного года. 1991: Операция «АБЦ». Хроника бурных перестроечных лет. Размышления о том, что грамотно осуществить радикальные экономические реформы было в сущности некому. Из-за этого (а не по принципиальным соображениям) реформаторство и дискредитировано в глазах общества. Оценивают ведь не идею, а ее носителей. Носители же оказались явно не на высоте.

Ирена Ронен, Омри Ронен. Черти Набокова. Фундаментальное исследование дьявольских метафор в текстах Набокова. На примере романов «Ultima Thule», «Ада», «Король, дама, валет», пьесы «Изобретение Вальса» и рассказа «Сказка», где действует непосредственно Черт.

Нева

Виктор Ширали. Из книги прозы «Женщины и другие путешествия». Автобиографические миниатюры и анекдоты. Особенно хорош эпический рассказ о женах и подругах поэта: «Было у меня три жены┘ Я и сейчас, когда хочу поболтать, звоню ей по телефону┘ Была у меня вторая жена┘ Не любил я ее, а взял потому, что дома мне захотелось, уюта, да и девицей она была. А я человек наполовину восточный, и мне лет до сорока это было важно. Была у меня третья жена, но это уже совсем по дурости┘ Голова у меня от нее болела. И была у меня одна невеста. Где я с ней познакомился – не помню, но пленительная девка. Училась на французском отделении университета┘ И поэтому, пока я жил с ней, был я все время во французской парфюмерии. Иногда и опохмелялся ею┘ Мама ее храпела. Оглушительно храпела, так пьяные мужики не храпят. И поэтому любовью мы занимались в ванной». Интересная была жизнь при советской власти у Виктора Ширали.

Евгений Лукин. Философия капитана Лебядкина. Философия эта заключается в том, чтобы на ровном, казалось бы, месте задать вопрос «почему?». Почему я таракан, а не человек? «Я поэт, сударыня, поэт в душе и мог бы получать тысячу рублей от издателя, а между тем принужден жить в лохани, почему, почему?» Но «таракан не ропщет», а Лебядкина угораздило родиться в воображении Достоевского существом говорящим, более того, сочиняющим в рифму и, кроме всего прочего, капитаном. Вот он и ропщет, как роптал бы таракан, если бы умел говорить. Не такая уж глупая, если вдуматься, философия. И не такой уж глупый этот вопрос «почему?». Им, как считает Лукин, вслед за Лебядкиным задавались Ницше, Блок, Ахматова, Заболоцкий, Олейников, Кафка, Пелевин┘ Не говоря уже о тысячах простых смертных. Статья приурочена к 185-летию со дня рождения Достоевского.

Олег Левитан. Стихи. Вот, кстати, вполне лебядкинская поэзия. Говорю это отнюдь не в уничижительном смысле. Скорее даже с симпатией. «Наши жены – женщины трудного поведения,/ потому что им хочется внимания, понимания и обхождения,/ и чтобы достаток в доме, и любящий муж, и вообще –/ почему это он опять не в тапочках, и откуда этот мел на плаще,/ и когда это пьянство кончится. Боже ж ты мой –/ и сколько можно сумки с продуктами таскать самой,/ и куда он опять намыливается,и при чем здесь друзья? –/ и в слезы, в слезы – так жить нельзя!» Все здесь есть: и ропот на мироустройство, и вопросы, не имеющие ответов.

Евгений Миронов. Двадцать лет после взрыва. Чернобыльская трагедия глазами специалиста и очевидца.

Москва

Анатолий Клименко. Души неприкаянные. Повесть о неприкаянном человеке Василии Загудаеве, который вернулся из армии на гражданку, в родные края, и тщетно пытается найти себе место в жизни. Второй герой повести – девушка Люся с наивными представлениями о мире, тоже неприкаянная душа. Их непростые отношения изложены ярким, сочным языком со всей реалистической достоверностью.

Михаил Федоров. Всевидящее око. Два документально точных рассказа о послевоенной судьбе некоего Саши, которого только ленивый не пнул ногой. И доносы на него писали, и обманывали, и прорабатывали. Чего только не делали с талантливым и негордым парнем, чтобы пригнуть его к земле, заставить быть таким же, как все. В общем, относились к нему как к быдлу. Первый рассказ цикла так и называется – «Сашка-быдло». Быдло с точки зрения быдла.

Александр Степанов. Сошлись стремительные звоны... Стихотворные картинки провинциальной жизни. Четкие, ясные, без слезливости и излишнего пафоса: «Там вечером через площадь/ столицы архипелага/ проходит гнедая лошадь/ домой невеселым шагом┘/ Езжай поглядеть корове/ в глаза, потрепать по шее:/ тебе пересадка в Гдове,/ тебе пересадка в Ржеве».

Евгений Морозов. Суета вокруг Ирана. Автор всеми силами пытается убедить нас, что никакой ядерной угрозы не исходит и не может исходить от Ирана. Дескать, это одно из самых миролюбивых государств на Земле. И вообще, все зло от американцев┘