Камень, ножницы, Горалик

Новый мир

Александр Иличевский. Матисс. Новый роман автора «Бутылки Клейна». Сюжет такой. Интеллигентный и более или менее обеспеченный человек решил поиграть в бомжа. И сам не заметил, как стал им. То есть перед нами что-то вроде «Принца и нищего» в современном изводе. Плюс чернуха, плюс духовные поиски. Изложено все это вязким, тягучим языком, со множеством поэтизмов и сложных метафор, как обычно у Иличевского. Окончание в следующем номере.

Алена Каримова. Код со смыслом. Стихи. Поэтесса из Казани, похожая на всех сразу. Немножко на Бродского, немножко на Цветкова и даже немножко на Родионова. Простодушная лирика перемежается у нее с бытовизмами и изысками в духе ленинградской поэзии 60-х. Но атмосфера вполне современная, атмосфера ей удалась: «так не бывает твердила и вправду теперь свой угол/ пятый как водится но мы довольны вполне друг другом/ если ты встретишь меня в магазине, в метро, в аптеке/ знай – мне вполне комфортно в условиях ипотеки».

Евгений Шкловский. Люди и вещи. Цикл состоит из трех рассказов. «Обнаженная натура». «Старинные часы с боем». И «Секрет». Три истории. О муже, который фотографировал жену в неглиже, а кончилось все это разводом. Об инвалиде, пытавшемся покончить с собою под бой часов. Этот бой напоминает рассказчику о временности и бренности всего сущего. Последняя история – о детских ямках с «секретами», которые роют взрослые и не очень счастливые, судя по всему, люди.

Линор Горалик. Подсекай, Петруша. Подборка состоит из верлибров, приговоров и нескладух, сбивающихся на те же верлибры. Сбивчивое сознание диктует рваный размер. Но лучшее написано все же регулярным стихом: «Камень думает: «Ну какой из меня медбрат?/ Надо было поступать на мехмат./ Вот опять меня начинает тошнить и качать./ С этим делом пора кончать»./ Ножницы думают: «Господи, как я курить хочу!/ Зашивать оставлю другому врачу./ Вот же бабы – ложатся под любую печать,/ как будто не им потом отвечать»./ Бумага думает, что осталось совсем чуть-чуть,/ и старается/ не кричать». Вот что получилось у Горалик из детской считалки про камень, ножницы и бумагу. Душераздирающая история.

Знамя

Константин Ваншенкин. Вспышка. По сравнению с предыдущей публикацией меньше стало стихов о старости и смерти, больше зато о любви. Точных, емких и местами интимных: «Мы еще ничего не успели,/ А уже нас успело привлечь/ Это свойство французской постели:/ Только сядешь – захочется лечь». И еще несколько в том же духе. О том, как женщина просыпается рано утром, наугад надевает тапочки, меняет ночную рубашку на дневную сорочку┘ И вдруг неожиданное, про философские пароходы: «Уцелел бедолага Бердяев,/ Был на запад приказ ему дан┘/ А в дальнейшем иных негодяев –/ В Соловки, в Казахстан, в Магадан». Кто не спрятался – Сталин не виноват.

Дмитрий Александрович Пригов. Два рассказа. «Три Юлии» и «Мой милый, милый Моцарт». На удивление традиционная проза. Если не знать, что это Пригов, сроду не догадаешься. Потому, наверное, автор и предпослал рассказам концептуальное предуведомление о Толстом и собственном перформансе, на котором Пригов заставлял кошку вести себя как настоящий интеллигент. А именно: правильно произносить слово «Россия».

Вадим Баевский. Три сюжета о Мандельштаме. Наша университетская наука. Сорок лет. Баевский анализирует несколько стихотворений Мандельштама, находит интересные параллельные места, аллюзии, аналогии. Второе эссе – об университетских ученых и философии науки. Третье посвящено академику Гаспарову, с которым Баевский состоял в переписке. Фрагменты писем и дневниковых записей цитируются.

Александр Мелихов. Коммунизм, национализм, либерализм – конкуренция грез. Эту конкуренцию, по мнению автора статьи, либерализм выдержать не способен. «Либеральная же, индивидуалистическая греза, боюсь, останется совершенно неконкурентоспособной, если не придумает и не будет настаивать на каком-то своем древнем благородном происхождении, на какой-то форме служения чему-то бессмертному (наследуемому), ибо не страдать от ощущения собственной мизерности и мимолетности умеют, повторяю, лишь немногие счастливцы, сверхчеловеки и недочеловеки». От этого «российская демократия несовершенна до такой степени, что позволяет желающим и вовсе не считать ее демократией». Недочеловеки начинают и выигрывают. А сверхчеловеки смотрят на них с сияющих высот и считают ниже своего достоинства вмешиваться в борьбу. «Либеральные средства массовой информации вполне успешно соперничают со своими врагами┘ Ослабляя этим более себя, чем противника, ибо прямые, рациональные разоблачения чужой грезы лишь мобилизуют ее сторонников вокруг своей элиты. Разоблачения бессильны, если им не предшествует соблазн. Но его-то и не видать».

Иностранная литература

Вено Тауфер. Время когти точит┘ Пер. со словенск. Г.Кружкова. Очень интересный словенский поэт, ориентированный на англо-американскую классику двадцатого века: Элиота, Хьюза, Ларкина, Хопкинса, Уоллеса Стивенса. По-русски, с помощью Кружкова, он звучит почти безупречно. Нормальный русский поэт, никакой он не иностранец. И язык вполне вменяемый. Самое сильное в подборке – «Письмо в бутылке» (у Бродского есть стихи с таким же названием): «Возвращайся летчик/ Возвращайся к берегу родному/ Горизонт все дальше с каждой ночью/ Все труднее путь к аэродрому┘/ Постарайся развернуться/ С каждой ночью все трудней лететь обратным курсом/ Не пугайся если там внизу руины/ Жизнь сгоревшая до сердцевины»

Уве Йонсон. Две точки зрения. Роман. Пер. с нем. С.Фридлянд. Главные герои – Б. и Д., он и она. В основе сюжета – реальное событие: побег будущей жены Йонсона из ГДР вскоре после возведения Берлинской стены, в 1961 году. Стиль почти кафкианский, с примесью абсурда, с юмором того сорта, который понятен любому жителю тоталитарного государства: «Когда она сталкивалась с такими выражениями, как «концентрация капитала» или «списание долгов», у нее начинала кружится голова, потому что она ушла из школы после десятого класса, а потом узнавала о мире за пределами ГДР в основном на сестринских курсах, от учителей-агитаторов, которые и свою-то страну знали плохо, хотя из года в год ездили по ней с лекциями; о сельской местности они судили главным образом по пивнушкам и по старшеклассницам, которых тискали в темных школьных коридорах».

Лиллиан Хелман. Джулия. Пер. с англ. Л.Беспаловой. Автобиографическая повесть американской писательницы. Сюжет – поездка из Парижа в Москву через Берлин. Время действия – 1937-й. Главная героиня провозит через границу деньги, необходимые для выкупа евреев и политических заключенных.

Илья Смирнов. Об одном стихотворении Ли Бо. В подстрочнике эти стихи звучат так: «Яшмовое крыльцо/ рождает белую росу;/ Ночь длится┘/ Полонен шелковый чулок./ Вернуться, опустить/ водно-хрустальный занавес –/ Звеняще-прозрачный┘/ Созерцать осеннюю луну. Текст действительно знаменитый. Его много переводили, но каждый раз что-то главное ускользало. Вывод Смирнова, опытного переводчика и исследователя литературы Китая: «Русская судьба классического стихотворения Ли Бо┘ убедительно свидетельствует об исчерпанности привычных приемов и методов переложения китайской поэзии, давших только самое поверхностное о ней впечатление. Чтобы двинуться в глубь великой поэтической традиции Китая, нужно искать нехоженые переводческие дороги».

Дружба народов

Виктор Куллэ. Задыхаясь красотой и болью┘ Поэтика Куллэ со временем меняется мало. Она мне, честно говоря, не близка. Но в каждой новой подборке я обнаруживаю одну-две цитаты, задевающие нервы, бьющие в самую точку. Вот что нашел я на этот раз: «Я исчислял в своих силлабах,/ где дважды два добра и зла./ А ты была простая баба/ и тосковала без тепла». И еще одно процитирую: «Мы не то чтобы охладели –/ просто силы иссякли вдруг./ Водолею с Тельцом халдеи/ предрекли магический круг./ Почему же сквозь вечный мультик,/ где добро побеждает зло,/ так мутит исходная мудрость,/ что иначе быть не могло?» Оба стихотворения о любви. Не сказать чтоб очень счастливой.

Денис Гуцко. Покемонов день. Повесть. Некто Алексей Паршин едет к умирающему отцу, которого никогда не видел. А дальше начинается уголовщина, беспощадная и бессмысленная. «Деньги им были не нужны. Только одно – чтобы я назвался покемоном┘ «Конечно, я покемон», – подумал я равнодушно. Хотелось одного: остаться живым, целым. Я стоял на коленях, вывернутые запястья ломило».

Галина Ребель. Зачем Акунину Ф.М., а Достоевскому – Акунин? Разбор акунинского романа «Ф.М.». «У Акунина в результате получился безалкогольный коктейль вместо коллекционного вина┘ Безделка с картонными персонажами и примитивными социальными рецептами». Но лучше с таким Достоевским, чем вовсе без Достоевского.

Лев Аннинский. Меж безднами бубенчик. Эссе о поэтессе шестидесятых годов Алле Ахундовой.

Нева

Анатолий Приставкин. Летающая тетушка. Сказка. Летающая тетушка Дора воспитывает детей, спасает Веселый Бор, сражается с чиновниками, судит футбольный матч. Удивляет отсутствие привычной для Приставкина чернухи. Удивляет и радует. Никакой кричащей правды. Сплошь чудеса с аллегориями.

Александр Городницкий. Острова в океане. Раздраженные, горькие стихи. Гражданская поэзия в полном смысле этого слова. Искренняя, пышущая праведным гневом, но чересчур уж прямолинейная и безыскусная. Вот что пишет Городницкий о национальной идее: «Я изучал бумаги в деле/ Цивилизаций вековых,/ Но никогда такой идеи/ Не обнаруживал у них./ У нас лишь, как это ни странно,/ Твердят повсюду про нее./ О ней кричит с телеэкрана/ Громкоголосое жулье./ Желая власти или денег,/ Такое скажут, что держись./ А у народа нет идеи, –/ Есть у народа только жизнь». Все верно, но лучше бы об этом написать статью, а не стихи. Зарифмованные мысли – все-таки не поэзия.

Константин Фрумкин. От клише к трагедии: миф о «героическом энтузиазме» ученых в зеркале литературы. Очерк о странном жанре, который находится сегодня на спаде, – романах об ученых (не путать с научной фантастикой). К ним Фрумкин относит «Должность во Вселенной» Савченко, «Открытую книгу» Каверина, «Иду на грозу» Гранина и даже фантастические произведения Булгакова. Традиция мощная. В основе ее фанатичное отношение к науке и пафос переустройства мира по лекалам Разума и Добра. Вещи сегодня явно не актуальные.

Валерий Соловей. Русский миф: великий и зыбкий. Переосмыслить русскую историю. Соловей отмечает в своей статье, что любой пересмотр истории в России приобретает негативистский оттенок. Это не совсем так. Например, сегодняшний пересмотр, поощряемый властью, направлен на безудержное возвеличивание всего что ни попадя. И дальше: «Люди, последовательно и упорно настаивающие на неполноценности России в сравнении с «цивилизованными странами», в психологическом и культурном смыслах уже расстались с «варварской» Россией и ее «диким» народом; они считают себя принадлежащими к другому – «цивилизованному» – сообществу. Подобный психологический перевертыш можно назвать красивым термином «внутренняя эмиграция», хотя лично мне кажется, что слово «предательство» определяет суть этого явления более точно. Ведь речь идет, говоря без обиняков, о моральном предательстве собственного народа и собственной страны». Но тогда в предатели придется зачислить и Пушкина, и Лермонтова, и многих других. Любого честного человека. Зачислим, что нам стоит, зачислим.

Москва

Геннадий Красников. Ниспосланное время свыше... Стихи. Обычное пенсионерское ворчание – мол, раньше было лучше – Красников переводит на гамлетовский почти уровень: «Не страшно, что рот нам зашила страна,/ мы водку и молча глушили./ Прошли времена, и посуда сдана,/ так здравствуй, так здравствуй, другая страна┘ Уж лучше зашейте нам губы опять,/ но только верните свободу – страдать,/ не слышать, не слушать, не видеть,/ рыдать, презирать, ненавидеть». Ненависти особенно не хватает. И еще одно стихотворение хочу выделить. Мрачное и красивое: «Ирреальностью сна, немотой забытья/ кто там тенью полнеба закрыл?/ Это темные птицы из небытия/ от Москвы и до самых Курил.../ Над седым чернобылом пустых деревень,/ на дворцах золотого литья –/ кто не видит их грозную вещую тень,/ недостоин и птиц бытия». Апокалиптическая картина. Солнца нет. В небе темно от птиц. Не Россия, а фильм Хичкока.

Сергей Пыхтин. «Паралитики власти» и «эпилептики революции». Статья посвящена «90-летию государственного переворота в России». Имеется в виду не октябрь, а февраль семнадцатого года. Пыхтин искренне сожалеет, что в феврале не нашлось диктатора, способного залить страну кровью и восстановить порядок. Зато в октябре такие люди нашлись. И еще одно важное замечание: «Не революция послужила причиной падения монархии, наоборот – падение монархии пробудило дремавшую было революцию, которая прошла все ее предварительные стадии. Дерзкие разговоры становятся заговором. Заговор – планированием переворота. Гипотетический план – уличными беспорядками и массовым неповиновением. Неповиновение – солдатским мятежом. Мятеж, побеждающий в столице, – созданием правительства. Самозваная власть – революцией. Оппозиция, всего лишь претендовавшая участвовать в управлении страной, в лучшем случае и даже вопреки своему желанию превращается в действующую власть. И на ее сторону переходят все». Все это говорит о величайшей инерционности общества по отношению к обстоятельствам. Она сохранилась и по сей день. Бороться за свои права мы можем только с полудохлой властью, как это было в конце восьмидесятых. А перед сильной, какой она стала сейчас, в начале столетия, боимся слово сказать.

Дмитрий Володихин. Домой! Мистическая литература постраспадной эпохи. Среди современных писателей-фантастов, приемлющих «христианскую ортодоксию и христианскую мистику», Володихин называет Далию Трускиновскую, Елену Чудинову, Юлию Вознесенскую, Елену Хаецкую и самого себя. Наверное, за ортодоксию их и издают массовыми тиражами в мягких обложках.

Павел Булыгин. Страницы ушедшего. Рассказы писателя-эмигранта из журнала «Двуглавый орел» (Берлин, 1921 год).