Книга воспоминаний

Кажется, совсем недавно узнали мы, что институт собирает воспоминания своих выпускников, преподавателей и всех к нему причастных – с намерением издать книгу, и вот эта книга лежит перед нами.

Между прочим, самый первый мемуар, поступивший в редакционную комиссию уже наутро после того дня, когда ученый совет принял вышеозначенное решение, в книгу воспоминаний не вошел. Несколько тетрадных листков, густо покрытых крупными буквами, принес институтский то ли столяр, то ли плотник (он, кажется, не читал «Каштанку» и к своему титулу относился равнодушно). Неожиданная расторопность этого человека, обычно передвигавшегося по институту и делавшего свое дело с величавой медлительностью, была понятна: накануне он поправлял дверь в зале ученого совета и услышал то, что показалось ему заманчивым. Понятна эта расторопность была и потому, что, принеся мемуар, плотник-столяр спросил у секретаря о гонораре. Ему ответили, что решили обойтись без гонораров, дело – свое, родное. Столяр-плотник, осознавший, что важнейший пункт постановления он пропустил мимо ушей – замок, стервец, никак не поддавался, – попросил хотя бы материальной помощи, за которой, однако, был отправлен в профком. Мемуар его под названием «Новые рамы» остался.

Он повествовал о том, как в свое время (автор точно указывал год, месяц и даже день) столярку плотника посетил академик, заведующий кафедрой института и кавалер орденов. Академик подрядил плотника вставлять рамы в мезонине, надстроенном на его даче, что и было выполнено. Хотя, рассуждал мемуарист, возникли трудности: рамы окон, с которыми он имел дело в институте, были несколько иного вида, чем рамы, требовавшиеся мезонину: чуточку шире и несколько выше. Когда дело было закончено, расплата деньгами за труд вполне удовлетворила мастера, хотя заранее не договаривались. К деньгам академик прибавил бутылку «Столичной», но вот жена академика душевности не проявила и за все время, пока плотник ставил рамы, не пригласила его даже к чаю. Поэтому, подчеркивал рассказчик, когда академик умер, а вдове понадобилось что-то поправить на все той же даче и она обратилась к плотнику, он отказался, сославшись на неимение материала – досок там, гвоздей, скоб, хотя, конечно, все это у него в столярке было, но поскольку жена, то есть вдова, не научилась уважать трудовой народ, хотя ее супруг, например, вступился на партсобрании за плотника, когда тот угодил случайно в вытрезвитель и некоторые молодые горячие головы предложили гнать из рядов... Академик настоял на снижении кары до строгого выговора с занесением, который потом сняли... Мемуары плотника, теряя последовательность изложения, обрывались едва ли не на полуслове; возможно, у мемуариста кончилась бумага или ему просто надоело. Не эта ли чрезмерная стилистическая неприглаженность текста – воспоминания условились печатать без правки, – а также известная односторонность «Новых рам», не раскрывавших, заметим для примера, значение яркой профессиональной деятельности академика, привели к их изъятию из окончательного текста сборника (хотя, говорят, были на этот счет и споры)?

Как видим, книгу воспоминаний открывает вступительное слово ректора института, он же председатель редакционной комиссии. Здесь, в частности, говорится об окончательной перемене времен, о том, что прежний официоз, недомолвки, недоговоренности, лукавство, а нередко и лицемерие сменились искренностью, непосредственностью, свободой... И то сказать: авторы многих воспоминаний вполне раскованно поведали о том, что, как и сколько пили в институте в разные времена его существования, включая периоды антиалкогольных кампаний и месяцы, когда в институтском буфете разрешали торговать пивом. Вслед за плотником многие вспоминали о своих похождениях по пьяной лавочке, а один из бывших секретарей когда-то существовавшего комитета комсомола института прислал подборку милицейских протоколов, составленных на студентов, которые он, оказывается, отреагировав на них, как тогда было положено, прилежно собирал (изъяв из архива и те, с которыми разбирались его предшественники) и вот, наконец, предложил к обнародованию. В протоколах попадались интересные и даже громкие имена, так что после доверительного изучения этих бумаг члены редакционной комиссии решили их не печатать по педагогическим соображениям и по жанровому несоответствию: официальные протоколы вместо индивидуальных свидетельств (хотя в графах документов попадались вполне субъективные заявления их объектов вроде «на территории детской площадки спиртные напитки не распивал и пьяным не являюсь»).

Также некоторое обсуждение в редакционной комиссии возникло, когда определенный интерес к будущей книге проявили и потенциальные участники из сферы, которую традиционно относят к правоохранительным органам. Например, из архива бывшего Комитета государственной безопасности пришел пакет, содержавший копии нескольких конфиденциальных посланий представителей института в эту организацию. Писавшие характеризовали те или иные деяния своих коллег по работе. Как сообщалось в сопроводительной бумаге, адресанты считают: подробности этих писем могут стать источником информации для написания истории института и для изучении биографии деятелей, в нем работавших и учившихся, что соответствует «духу демократизации и гласности».

Правда, одного из членов редакционной комиссии удивило, что все ныне переадресованные в институт донесения принадлежат перу преподавателей, почитавшихся студентами, прекрасных лекторов, тонких исследователей и даже слывших политическими либералами. В частности, один из таковых жаловался в инстанцию на недостаточное понимание марксистско-ленинской диалектики и порой пренебрежение ею (приводился ряд примеров с комментариями и цитатами из первоисточников) профессором по научному коммунизму, имевшим, как вспомнили члены редакционной комиссии, за репутацию твердокаменного большевика. В институте из поколения в поколение переходил его афоризм: «Идеологическим оружием надо бить, а не размахивать!»

При обсуждении этого неожиданного сюжета секретарь редакционной комиссии предположил, что таким образом либерал пытался изолировать ретрограда от студентов, спасти молодые умы от догматизма. Председатель с этим не спорил, но заметил, что метод борьбы все-таки был избран очень специфический и, мягко говоря, дискуссионный.

В конце концов решили присланные материалы хранить в ректорском сейфе, выразить признательность работникам, обеспечивающим нынешнюю безопасность, а также подготовить официальное письмо к ним с просьбой допустить редакционную комиссию ко всему фонду института у них. Письмо в скором времени было куда надо отправлено...

В самом же архиве института обнаружились материалы обширного социологического исследования двадцатилетней давности. Социологи среди прочего сделали вывод, что институт «находится в состоянии безынициативности, пассивного ожидания перемен извне», что он стал прибежищем разного рода неудачников, людей, которые по разным причинам оказались на грани фиаско – профессионального, личного, а в итоге и служебного. Социологические выкладки также было решено не публиковать как утратившие актуальность, ибо, по мнению комиссии, в постперестроечное время институт преобразился: настоящее его надежно, а будущее, возможно, и превосходно. Небольшое напряжение, вызванное чтением социологического исследования, помнится, окончательно снял председатель, заметив, что институт все же худо-бедно готовил специалистов, а кое-кому давал и некоторое счастье в личной жизни.

Он предъявил редакционной комиссии полученные по почте воспоминания некоей гражданки, относящиеся, судя по деталям, также ко времени работы социологов. В них рассказывалось, как гражданка, будучи барышней юных лет, познакомилась на бульваре близ института с молодым человеком, который ей настолько понравился и который оказался настолько решительным, сообразительным и предприимчивым, что с прихваченной в гастрономе бутылкой вина они пошли распивать названную в здание института. Беспрепятственно пройдя мимо вахтера, парочка отыскала пустую аудиторию, которую кавалер запер изнутри на стул. Сидя в комнате: она на столе, а он подле ее ног, на стуле (стульев здесь было много, поясняла мемуаристка), в свете желтого сентябрьского заката, – рассказчица старалась передать поэтичность момента: они пили вино, говорили о жизни, о времени, о книгах, о любви... Любовью и завершился этот необычный вечер... Когда страсть на мгновение отступала, барышня-гражданка, как она пишет, видела висевший на стене портрет поэта Некрасова. В школе она его не любила и, когда потребовалось по программе, выучила наизусть только одно его стихотворение «Вчерашний день, в часу шестом...» – лишь потому, что «оно у Некрасова самое короткое»... Примечательная подробность: о портрете Некрасова она вспомнила не сразу, а лишь через несколько дней, когда безуспешно разыскивала своего канувшего куда-то кавалера и никак не могла найти. Она искала его даже в книжных магазинах, потому что такой красноречивый молодой человек не мог не любить литературу... Но у книжных полок она с ним не столкнулась, зато обнаружила на одной из них том Некрасова с портретом таким же, что висел в приюте их скоротечной любви. Меланхолически купила, меланхолически стала читать с первой страницы и просидела всю ночь до шести утра, поняв, что Некрасов умел писать о любви и женщинах лучше, чем те современные поэты, которые ей нравились прежде. Имена этих поэтов в воспоминаниях деликатно не назывались.

В заключение автор благодарила институт за помощь в своем приобщении к поэзии Некрасова и высказывала тихую надежду, что исчезнувший Амур прочтет воспоминания своей Психеи в книжке и отзовется, придя в определенный день и час сентября – он знает, в какой, на бульвар к институту.

Однако эти мемуары в сборник не попали. Видимо, по недоразумению. Дело в том, что председатель-ректор посчитал необходимым, несмотря на неподдельный лиризм присланной повести, сделать распоряжения проректору по административно-хозяйственной части на предмет укрепления вахтенного режима в институте. Свою резолюцию – «Ознакомьтесь и примите соответствующие меры» – он начертал на титульной странице повествования покинутой гражданки, и рукопись канула в кабинетах хозяйственников. Говорят, когда о ней вспомнили и даже разыскали, было поздно: книга воспоминаний ушла в печать. А вскоре рукопись, имевшая известный успех и даже славу в институтских кругах, исчезла вновь: на этот раз, пожалуй, навсегда.

Надо признать, в поступивших воспоминаниях делались вынужденные сокращения. Было немыслимо вместить все присланное и заслуживающее читательского внимания в одну, хотя и довольно толстую, книгу. Возникали купюры и по другим причинам. Так, одна из выпускниц института, весьма ярко и с колоритными подробностями рассказывая о своей жизни, писала и о пяти своих мужьях. Первый из них был аспирантом института, а она первокурсницей, второй – однокурсником, третий выпускником, двадцатью тремя годами старше, четвертый – доцентом одной из институтских кафедр, а пятый, нынешний – коммерческим директором института. Упоминания о третьем муже исключили, так как он скончался при двусмысленно-драматических обстоятельствах, о которых все знали, но друг другу не пересказывали. О первом муже решили умолчать по причине его сегодняшнего высокого государственно-дипломатического ранга: был бы просто министр, а то ведь представляет страну за рубежами... Сняли и описание жизни с доцентом – по корпоративно-этическим соображениям. Коммерческий директор отпал сам собой: ведь это книга воспоминаний, а не презент континьюс. Остались страницы, посвященные мужу второму; их убрали как явную смысловую нелепицу, щадя читателей: при чем здесь второй муж? а где первый? были ли последующие... Да ведь этот второй никак себя особенно в жизни и в профессии не проявил...

Также потребовалось устранить повторы, встречающиеся в разных воспоминаниях. Многие рассказывали об одних и тех же событиях, как то: издание студенческой стенгазеты «Большая перемена», закончившееся громким скандалом; выступления в институте протоиерея Александра Меня и академика Игоря Шафаревича; затопление институтской библиотеки горячей водой при аварии теплосети и первые (других пока не было) свободные выборы ректора института. Здесь отбирались наиболее подробные свидетельства, которые при недостатке места сокращались. В тех случаях, когда подробности событий не совпадали друг с другом, оставлялись те, которые повторялись в нескольких воспоминаниях. Были, правда, и сложные случаи: например, бывший студент писал, что во время попыток перекрыть воду, хлеставшую из трубы, он обварился кипятком, а одна из библиотекарей в своем суховато написанном мемуаре называла этого студента среди тех, кого не остановила общеинститутская беда и кто под шумок утащил немало ценных книг. Такие противоречия было решено устранять радикально: не печатать ни то, ни другое, ни третье (и такое бывало) толкование событий.

Лишь однажды редакционная комиссия не пришла к согласованному решению. Дело касалось истории об увольнении из института в середине восьмидесятых годов любимца студентов, преподававшего им этнографию. Формально его уволили как не прошедшего конкурс, но все знали, что за этим скрывались нетерпеливо-директивные указания из нескольких высоких инстанций... Одни не находили весомых оснований для возвращения к былым страстям, особенно если принять во внимание, бесспорно, сложный, неуживчивый характер изгнанного, другие, поддерживая их, добавляли, что, уйдя из института, этнограф вытащил счастливый билет: нашел себя на неожиданном поприще, став одной из популярных звезд тогдашнего постмодернистского авангарда; причем, добавляли и третьи, он уже рассказал о своем изгнании печатно, и статью эту перевели на несколько европейских языков и даже в Африке, где проживал один из выпускников института. Правда, были в редакционной комиссии и двое таких, кто назвал это увольнение позорной страницей в истории института и предложил не только перепечатать в книге воспоминаний названную статью этнографа-авангардиста, но и сказать в предисловии к сборнику несколько покаянных фраз. На последнее возразил заместитель председателя редакционной комиссии, подчеркнув, что нынешнему ректору, он же автор предисловия, перед изгнанником каяться незачем: в те времена он был лишь преподавателем-почасовиком в институте, а не его руководителем. Вспомнили и об авторском праве: на перепечатку статьи необходимо разрешение бывшего коллеги, а характер у него, как уже отмечалось, к сахарным не относился.

Кроме того, в книгу воспоминаний не вошли тексты из подобного сборника, выпущенного к предыдущему юбилею института. В глазах современного читателя дико будут выглядеть страницы, описывающие романтику комсомольских собраний или увлеченное конспектирование «Материализма и эмпириокритицизма»...

Остальные воспоминания об институте в хорошем полиграфическом исполнении, с приложением двух десятков фотографий, отобранных из богатейшего архива неизменного институтского фотографа, составили новую книгу. Она уже поступила в продажу, и, в частности, ее пока еще можно купить в книжном киоске института.