Расстрелянное Возрождение

Судьба этого романа оказалась на удивление неутешительной, загадочной и даже трагической. В силу неведомых причин книга известных своими мистическими детективами авторов пролежала в издательстве «Фолио» около трех лет. Создается впечатление, будто даже современные герои романа «Моя сумасшедшая» Светланы и Андрея Климовых – не говоря уже о тех, чье творческое наследие до недавнего времени было спрятано под грифом «хранить вечно» – были вынуждены уйти из жизни, чтобы книга вышла и эту горькую историю можно было рассказать.

Рассказ авторам, следует признать, удался. Такого напряженного ритма, синкопированного трагическими всхлипами из истории украинской советской литературы вроде самоубийства Мыколы Хвылевого и уничтожения целого класса пролетарских писателей, давненько не случалось в унылой библиографии Расстрелянного Возрождения, как называют эпоху 1920–1930-х годов в истории украинской культуры. Все эти «повести о Харькове» писались в основном в эмиграции, выборочно, эпизодически, с публицистическим надрывом и дневниковой герметичностью. В то время как полновесного произведения о трагедии украинской культуры в самом сердце Советской Украины – столично-пролетарском Харькове – в ближайшей историко-литературной ретроспективе не наблюдается. Альтернативным эхом звучит разве что роман «Свидетель» Варвары Жуковой о последующем, не менее малоизвестном периоде национального возрождения в Харькове 1940-х годов.

Светлана и Андрей Климовы. Моя сумасшедшая. – Харьков: Фолио, 2014.  – 410 с.

Так же как в «Свидетеле», в романе-ребусе Климовых задействованы несложные псевдонимы – Хорунжий (Хвылевой), Филипенко (лидер «сельской» литературы Пилипенко), Михась Лохматый (футурист Михайло Семенко). Однако альтернативной истории (как в «Свидетеле» – о воскресении сожженного в сарае во время эвакуации поэта Владимира Свидзинского), в «Моей сумасшедшей» у Климовых не так много. Разве что присоединились к похоронной процессии Хвылевого те из близких, которые сами недавно получили возможность пообщаться с ним в пролетарско-райских кущах: «Там стояли те, кого она хорошо знала, – тесная кучка, и с ними Казимир Валер, художник. Она не могла не узнать эту худощавую сутулую спину, прямые плечи, длинные легкие волосы, хрипловатый, полный насмешки голос».

Таким образом, перед нами в своей безумной тяге к бесславному концу проносится лихая кавалькада знаковых фигур из творцов Загорной коммуны (как называли романтики 1920–1930-х годов будущую Украину). Разгадываются оборванные на полуслове тайны (в частности, относительно ненаписанного романа Хвылевого), смакуются пьянки-гулянки столичной литературной братии, исследуются цеховые, родственные и иные причинно-следственные связи, которые быстро сгорали в жаркой репрессивной метели того времени. Происходит же романная мистерия на фоне знакомых по хрестоматийной классике литературных ландшафтов: улица Сумская, театр «Березиль», опустевший писательский дом «Слово». Коротко, искусными штрихами изображена безумно-трагическая вакханалия писательской братии в начале 1930-х годов, вызванная страхом перед политическими репрессиями. И воспроизведено все это с пристальным вниманием к малейшим деталям быта, поскольку авторы имеют непосредственное отношение к местному Литературному музею, и роману недаром предшествуют строки о том, что оба они имели возможность общаться с уцелевшими героями этого эпохального кошмара. Вот почему написанному, как говорится, вполне можно верить.

Интрига «Моей сумасшедшей» – лирического эпоса с элементами литературного триллера – закручена вокруг самоубийства Мыколы Хвылевого и таинственного чемоданчика с его рукописями, в котором оказались, в частности, дневники с пророческими видениями мистически-космогонического толка, имеющие отношение к истории Украины, ее культуре, отдельным судьбам и прочим галантерейно-бакалейным составляющим пестрой эпохи 1920–1930-х годов. Хотя мистическими в романе они кажутся лишь непосвященным, а те из его героев, кто прочитал эти страшные пророчества, вскоре понимают, что «вымысла и игры воображения в них не больше, чем в приходских книгах, где регистрируют даты смерти, крещения и совершения браков». При этом спасительный разъясняющий постмодернизм еще далеко, мертвые очи литературных коммунаров заглядывают в души героев романа, пить и заниматься любовью наряду с думами о коммунизме за амбаром приходится все чаще, и поэтому без спасительного прикладывания холодного браунинга к потному виску в этом писательском дурдоме, изображенному, в «Моей сумасшедшей» попросту не обойтись.