Жизнь.doc

Вот говорят: документальная проза. Вот говорят: документ в литературе. А толком никто так и не очертил границы этого явления, ибо, честно сказать, документ - это наше все.

Кстати, и в самом слове "документ" какие только слова не притаились: и "дока" (знаток, мастер), и "докука" (надоедливое, скучное дело), и "доказательство" (на милицейском жаргоне - вещдок)┘ А народ, заметьте, словно бы отстраняясь иронически от расплывчатого термина, ставит тут свое ударение: документ - то есть паспорт, проездной, квитанция┘ Документ, вживляясь в художественную ткань, всегда становится сам себя шире: даже ж/д билет или стенограмма собрания немедленно обращается в метафору, в памфлет, в инсталляцию┘ Энергия контекста?

Тут в эти сумбурные мысли вмешался мой старый компьютер (я давно подозреваю его в свойствах живого существа: то обидится, то заснет, то встрепенется): какой бы мы текст ни набрали - любовное послание, заявление об уходе с работы или даже стишок, - он, компьютер, к имени текста присовокупит словцо "doc". Стих.doc. Письмо.doc. Дневник.doc. Все, выходит, док, вся жизнь - док, все наши разговоры, намеки, слезы - док.

В 11-м номере "Нового мира" напечатана сильная штука (драма для чтения? пьеса-повесть?) Елены Исаевой "Первый мужчина" с подзаголовком "Театр.doc", созданная по методике "verbatim", что по-латыни означает "дословно". Техника эта родилась в Англии, в Лондонском театре "Роял Лорт": режиссер намечает тему, актеры "идут в народ" с диктофонами, попутно наблюдая все повадки, жесты и интонации так называемых "информационных доноров". Драматург материал расшифровывает и, ничуть его не редактируя, оставляя и паузы, и заикания, и слова-паразиты, лепит пьесу. Ничего в исповедях менять нельзя, придумывать свои истории по мотивам нельзя - можно только сокращать и компилировать. Подробнее об этой системе читатель узнает из послесловия "От автора" - оказывается, в Москве уже год как существует "Театр.doc", и идущие на его сцене пьесы о наркоманах, о преступлениях страсти и о прочих острейших точках нашего бытия вызывают бурную реакцию, как восторженную, так и неприемлющую. Иные зрители и критики полагают, что подобный язык минимально обработанной информации, во-первых, слишком далек от законов художества, а во-вторых, губит нашу психику разрушением табу.

Елена Исаева, которую я до сих пор знала как мягкого лирического поэта, не побоялась вступить на грозную - в ямах и в пригорках - территорию. Она затеяла опрос женщин, так или иначе приблизившихся к трагедии инцеста: когда дочка видит в отце мужчину, а не только папу┘ "В том и ценность методики "verbatum", - полагает автор, - что она выводит писателя в области, далекие от его личного жизненного опыта, на, казалось бы, хорошо известный для него материал, в моем случае - на отношения в семье┘ Каково было мое удивление, когда каждая вторая начала рассказывать вещи, о которых, мне казалось, никто никогда никому не говорит, если они есть, а уж тем более - не в диктофон на всеобщее обозрение. Потом я поняла, что именно эта "глубинная запрятанность" и много лет саднящая рана требовали вербального воплощения, проговоренности┘"

Повесть-пьеса "Первый мужчина" привлекает уровнем откровенности и приводит к выводу: как же мы мало знаем о себе сами. Сугубо ли она документальна? Вряд ли. Воля художника проявляется уже в том, какие и каким тоном он ставит вопросы, как, используя эффект контрастных сцеплений, чередует ответы разных персонажей, что именно укрупняет - сокращая. Даже если ничуть (поверим!) не редактирует стенограмму┘ Замечу между прочим, что вышеописанная методика лишь гротескует универсальные законы прозы вообще: а не являются ли такими же "донорами" всякие прототипы и не есть ли любой житейский опыт претворяемая художником "стенограмма" реальной многоголосицы? Что же касается ханжей из публики и прессы, то у меня внезапно сочинилась такая эпиграмма: "Если вредный документ,/ оштрафует доку - мент,/ то есть ушлый, то есть критик,/ документов аналитик".

Вывод: Елена Исаева - дока недокучливого жанра, хотя и не первопроходец даже на родной почве: ведь существует уже и "Мы из огненной деревни" А.Адамовича, и их же с Д.Граниным "Блокадная книга", и повествованья С.Алексиевич. Не первопроходец, но свернула на совершенно нехоженую тропку жанра. Да: сгущенные Исаевой до катарсиса устные исповеди - это "вещдоки" наших бездн┘ В общем, всякая жизнь, как и отражающее ее искусство, документальна по определению.