В поисках фьорда

Гряда домов вдоль берега напоминает праздничную витрину.
Фото с сайта www.trondheim.com

...«Эрбас А321» Осло–Тронхейм пошел на снижение.

Мелькнула узкая змеящаяся река, пошли редкие домики, крашенные в цвет бычьей крови, – харизматический норвежский цвет, ведущий летоисчисление от скотоводческого прошлого, – черная холодная земля, пока еще лишенная растительности. Затем самолет круто развернулся, словно избегая столкновения с чем-то таинственным и огромным, взмыл вверх – и глазам неожиданно открылся фьорд, спокойно дремлющий у подножия длинной горной гряды, гладь тихая и недвижная, удивительно мягко-голубого цвета, который может быть только в северных краях, – гладь воды, изнутри не светящейся, явно не проницаемой, но страстно манящей и все же не закрытой навечно, дышащей спокойствием и гармонией.

У норвежцев есть красивое сравнение: «Фьорд – это языки моря, вонзившиеся в город», – следы ледника, ушедшего далеко на север. На сколько тысячелетий отдален от нас час творения, когда ад внезапно отделился от рая и когда успокоилось это чудо? Нам не дано этого знать, нам дано лишь созерцать, созерцать и созерцать, и тогда, быть может, что-то и пригрезится путное.

Фьорды – часть норвежской национальной романтики; кто более, чем Генрик Ибсен, воспевал ее и в юности, и в старости, и в стихотворениях, и в пьесах, каждый раз по-иному? «Узкий фьорд. Его соседство/ В ветре слышится тревожном./ Слушай – это песни детства,/ Их забыть уж невозможно».

Сегодня он виден как на ладони, ясная цель вдали. Километрах в пяти–семи от тебя. Ты по эту сторону, отделенный от него густым кружевом домов, водная полоса, черные кряжи и вершины скал – по ту сторону. Ехать на машине или на автобусе для встречи с ним по прямой кажется дикостью. Пойдем пешком.

Путник пытался приблизиться к нему по меньшей мере раз десять, фьорд снова и снова возникал перед ним, как волшебное марево из-за холмов, внезапно исчезал и терялся, а когда он в последние 10–15 минут решительной ходьбой вновь настигал его, фьорд оказывался так же далеко, как и был. Путник поворачивал налево – налево, казалось, ближе выйти к нему; он переметывался на другую сторону, оставаясь все так же далеко. Тогда путник круто забирал вправо, шел быстрее, до изнуряющего пота, в надежде в 20 минутах оказаться-таки у него; через 20 минут он снова вставал в мареве перед путником так же далеко.

Путник никогда не мечтал увидеть фьорд, хотя с момента прочтения «Женщины с моря» он всегда испытывал странное чувство беспокойства, когда кто-нибудь произносил это слово. Неужели то был страх перед тайной северного разума, этого особенно твердого лирического субъекта?

Холодные светящиеся воды воображаемого ибсеновского фьорда соблазняли к погружению – тугая женская, русалочья плоть фьордовой воды┘ Увидев настоящий фьорд, путник понял: в нем жило фальшивое представление о фьорде как о каком-то глетчере или айсберге, вывернутом наизнанку. Однажды он видел «Женщину с моря» в известнейшем берлинском театре. Художник того спектакля создал образ фьорда из параллелепипедов и странно, дивно перелопаченных в пространстве синевато-голубых плоскостей, между параллелепипедами зияла страшная бездна, через которую было невозможно перепрыгнуть. Так этот образ полумертвой девы, лежащей на фиолетовом параллелепипеде в мокрой голубой тунике, плыл и плыл себе дальше в воображении путника.

Каково же было потрясение – избавиться от этой метафизики и увидеть фьорд таким, какой он есть на самом деле, а увидев, не поймать, не расколдовать и снова унести с собой эту серо-голубую сверкающую гладь, словно космическую тайну, и оставить на этой водной глади свои абрисы, росчерки и свои таинственные страхи.

Не для того ли обмена отраженьями живет человек, пока волна не унесет его отсюда в Никуда, где, может быть, нас ждут иные фьорды?

Крестьяне, строившие в Средние века свои лабазы и торговые дома вдоль фьорда, специально располагали их параллельно друг другу, как длинную-предлинную витрину, красующуюся перед фьордом. Гряда домов у фьорда исполняла роль городской крепостной стены – по ту сторону фьорда город был недоступен, будучи защищен горной грядой.

Люди фьорда всегда носят в себе тайну и какую-то скрытую психологическую пружину. Первым это открыл Ибсен. Кем-то метко замечено по отношению к его Пер Гюнту: мелкий человек на фоне фьорда покажется в символическом образе большого масштаба. Фьорд рождает страстное волнение и закручивает еще круче психологические перипетии. Тут в самом воздухе висит ожидание чего-то необъятного и необыкновенного.

На берегу фьорда можно при желании даже загорать. Фото Reuters

Чем выше поднимаешься над фьордом, тем шире становится он, тем шире распрямляются растущие у тебя за спиной крылья, и внезапно ощущаешь, что ты оторвался от земли и уже паришь. Опустишься ниже – окунешься в прозу обыденной жизни внизу, хотя и тут, несмотря на всю игрушечность норвежских построек, найдется своя поэзия: мини-ландшафты у каждого дома, возле калитки маленькие, будто пряничные домики Гензель и Гретель или местных троллей, домики на курьих ножках для детских игр и вид на фьорд между соседними домами, у каждого жилища свой собственный вид.

Жители прифьордовой гряды – совершенно иной народ, нежели жители морских побережий, подчиняющиеся своему дикому и взбалмошному богу – Нептуну. Все обитающие у берегов фьорда, стало быть, все норвежцы, все тронхеймцы в первую очередь, должны быть самыми умиротворенными жителями планеты, да такими они и оказываются на самом деле, как только начинаешь с ними знакомиться ближе. Молчуны минут через десять становятся говорунами, стоит коснуться тем, жизненно, по природному происхождению их волнующих. В их домах днюют и ночуют отблески этого чуда, лучи, бликом оторвавшиеся от водного зеркала фьорда. Это сродни страсти ребенка – поймать в ладошку отраженный лучик солнца и хранить его долго-долго. Для норвежца фьорд – триединый символ жизни, природы и бескрайней свободы, которого больше нет ни у одного другого народа!

Но вообще-то путнику, родившемуся там далеко, на материке, то и дело заводившему с норвежцами разговор об этом странном явлении природы, приходилось постоянно наталкиваться если не на отпор, то на нежелание рассуждать или философствовать на эту тему (озабоченные русские вечно философствуют о природе и погоде); порой начинало казаться, что они настолько привыкли существовать в поле его нормального и непреодолимого тяготения, привыкли быть счастливыми рядом с ним, что и вовсе могут позволить себе не думать о нем.

Можно сесть на единственный сохранившийся в городе деревянный кораблик середины XIX века, отреставрированный каким-то бойким предпринимателем специально для прогулок по фьорду, и отправиться в двухчасовое путешествие от острова к острову, от одной необозримой длины к другой и увидеть – да, путник совершенно убежден в этом – еще более загадочные вещи. Но вблизи оно, это чудо, пожалуй, покажется слишком явственным и предметным. Поэтому останься, путник, на высоте птичьего полета и храни в своей душе его покой, как хранят его испокон веков норвежцы со своей дружной армией маленьких, порой с мизинчик, троллей и сам Господь Бог.