Фиолетовый блюз

Творческие люди часто непредсказуемы в эмоциях и поступках... Андрей Рябушкин. Девушка-чернавушка побивает мужиков новгородских. Эскиз иллюстрации к былине о Василии Буслаеве для журнала «Шут». 1898. Государственный Русский музей

Март – самый, пожалуй, литературный месяц года: 3-го – Всемирный день писателя, 21-го – Всемирный день поэзии. Тема «рассказы о писателях» воистину неисчерпаема. А один из главных источников писательских историй, баек, анекдотов – Литературный институт…

* * *

Ее имя отличалось от имени героини русских народных сказок всего на одну букву. Но отличалось. Может быть, поэтому называть Василину Премудрой язык не поворачивался.

Катя впервые увидела Василину в литинститутской общаге. Точнее, сначала услышала. В тот день Катя, как и многие другие свежепоступившие, получила ключ от комнаты и, подвернув до колен тренировочные штаны, пыталась ее очистить и отмыть от предыдущих жильцов. Жильцы, судя по многочисленным эротическим плакатам на стене и не менее многочисленным пустым бутылкам в шкафах, были мужского пола. Плакаты, как выяснилось, выполняли двойную эстетическую функцию, закрывая дыры в стенах.

В очередной раз нырнув с тряпкой в бездонные недра шкафа, Катя услышала звук, перекрывший радио из соседней комнаты и бубнивших в коридоре прозаиков со второго курса. «Фи-и-иолетовый блю-у-уз! Уа-а-а-а!» – раздался на весь этаж музыкальный вопль. Катя высунулась в коридор и сразу вспомнила стихотворение Заболоцкого, призывающее поэтов любить живопись: «…едва закутана в атлас,/ С портрета Рокотова снова/ Смотрела Струйская на нас…» Где сейчас можно встретить атлас, бархат или парчу? В музеях на старых картинах? Но есть люди, которые не идут в ногу с модой, а сами себе ее создают. Сильно смахивающий на пижаму с оборками фиолетовый атласный брючный костюм, кокетливо свисающий набок сиреневый бархатный берет, сиреневые туфли на гигантских каблуках (предки нынешних лабутенов), сиреневая дамская сумочка, сигарета в наманикюренных пальцах – такой предстала Василина перед будущими сокурсниками. За годы учебы этот образ остался цельным – с небольшими вариациями. Как и пение «Фиолетового блюза» – визитной Василининой карточки, песни из одной фразы. «Дальше еще не придумала», – неизменно отвечала Василина на вопрос «когда это кончится?». Блюз обычно исполнялся автором в ночное время суток – и лучше слышно, и для привлечения вдохновения (Василина была «совой»). К счастью, Василина поселилась в отдалении от Кати – по коридору их разделяло комнат пять или шесть. Она поступила на отделение поэзии. Как – оставалось загадкой, хотя уровень районной многотиражки был присущ творчеству большинства сокурсников. Однако за «профнепригодность» за время учебы отчислили только одну, еще троих – за непосещение занятий (точнее, за перманентное пьянство, не позволявшее их посещать). Остальные благополучно дотянули до финиша и стали дипломированными литработниками.

Сама Василина, впрочем, к своим произведениям относилась очень серьезно, и стучавшиеся к ней по какой-нибудь бытовой надобности соседи часто слышали через дверь лапидарное: «Творю!» Обстановка в ее комнате была тоже творческой – в отличие от многих соучениц, Василина обходилась без пошлого аккуратизма вроде расставленных по полкам книжек, вымытых и вытертых тарелок или, боже упаси, вязаных салфеточек и вышитых занавесочек. Если судить о поэте не по стихам, а по образу жизни, она была гением: кучи тряпья, чистого и не очень белья, бумажных листов, хлебных корок, вилок с остатками яичницы на подоконнике, на столе, на кровати и даже на полу. И среди всего этого великолепия – всклокоченная Василина в байковом халате, опрокидывающая очередную стопку и яростно перечеркивающая очередную несовершенную строку в черновике… Хотя на люди – в институт, например – она всегда выходила атласно-бархатно-наманикюренной. А идеальный комнатный бардак менялся на почти идеальный порядок несколько раз в год, когда из южного городка приезжал ее муж-таксист. Стихи вообще и Василинины в частности он не понимал, но ценил, поэтому отпустил жену в столицу учиться на поэтессу и регулярно привозил ей деньжат на жизнь (в отличие от сокурсников, не гнушавшихся подрабатывать вахтерами и уборщицами в писательских союзах, Василина не растрачивала себя на «нетворческое» и берегла маникюр). Взамен супруг требовал порядка и уюта, и в дни его приездов Василина смолкала, трезвела, меняла берет на скромную косыночку и смиренно стояла у общей кухонной плиты, приглядывая за кипящим борщом. О мужнином отъезде общага узнавала по «Фиолетовому блюзу», истошно раздававшемуся в ночи. И ладно бы в ночи – всегда под утро, когда вырубались даже самые стойкие завсегдатаи алколиттусовок.

...Им не критики нужны, а благожелательные слушатели. Владимир Маковский. Литературное чтение. 1866. ГТГ

Катя всегда спала очень крепко и с Василиной не ссорилась – она вообще почти ни с кем не ссорилась, что в общежитско-литинститутских условиях немыслимо: бытовые обиды здесь перемножались на творческие – и даже возводились в степень. Но когда Василина с напряженным лицом входила в Катину комнату со стопкой исписанных и исчерканных листочков, Катя умела находить обтекаемые – не хвалебные, но и не обидные – слова о стихах соседки, указывая на какие-то мелочи и постепенно уводя разговор в сторону. Она справедливо полагала, что честная критика в данном случае ничем не поможет автору – только озлобит. Странно, что остальные не додумывались до такой простой истины, и к концу учебы некоторые не то что не разговаривали друг с другом – демонстративно отворачивались при встрече. Тем не менее на выпускном вечере, разойдясь и потанцевав на столах, Василина ни с того ни с сего взревновала своего недолгого экс-возлюбленного сокурсника Мишку, прокричала Кате что-то злобное, плюнула ей на новую туфлю, но не попала и под «Фиолетовый блюз» унеслась в ночь.

Все это было по пьяной дури, так что Катя не обиделась, а спустя три года, встретив Василину на каком-то литературном вечере, даже обрадовалась. А та и вовсе ничего не помнила – или сделала вид. Фиолетовый пижамный атлас Василина уже сняла, но сиреневый берет еще сохранила. Стихи ее тоже остались на прежнем уровне, и Катя, чтобы избежать неискренности и обид, пустилась в литинститутские воспоминания (умолчав о выпускном), а потом зачем-то пригласила Василину на день рождения. В то время Катя жила на съемной квартире, деля ее с другой бывшей сокурсницей. Василина тоже обитала в съемной – в коммуналке в ближнем Подмосковье. Явилась без подарка, зато привела знакомого литинститутского заочника Серегу (муж-таксист в это время, как всегда, зарабатывал на жилье и житье). Дальше все пошло по сценарию – танцы на столе, вспышка пьяной ревности, стихающий в ночи «Фиолетовый блюз». Только вместо плевка – метание в стену полбутылки красного вина. Хозяйка квартиры пришла в ярость от испорченных обоев и разбитого на кухонной двери стекла. Катя позвонила Василине. Оплачивать ремонт, а тем более делать его та не собиралась: «Какое стекло?! Какие обои?! Ты о чем вообще?» Катя решила не отступать – ее звонки сбрасывали.

Василина перезвонила через год: «Приве-е-ет! Это я! Я теперь на телевидении, делаю передачу про поэтов, Мишку с Серегой  позвала – и тебя приглашаю!» Катя отключилась, сохранила номер как «Фиолетовый блюз» и нажала «Заблокировать абонента».