Одомашнивание писателя

Людмила Штерн. Довлатов - добрый мой приятель. - СПб.: Азбука-классика, 2005, 352 с.

Каждое новое сочинение о Сергее Довлатове заведомо обречено на успех. Если это, конечно, не сугубая филология или критический разбор его текстов с точки зрения истории русской литературы. Впрочем, среди довлатоведов филологи и критики в явном меньшинстве, большинство же составляют мемуаристы.

Чтобы убедиться в этом, достаточно перечислить основные труды о Довлатове, вышедшие за пятнадцать лет со дня его смерти. Монографий там - раз-два и обчелся. К таковым можно отнести, пожалуй, лишь книгу Игоря Сухих "Сергей Довлатов: время, место, судьба", да отдельные материалы в малотиражных сборниках и журналах. О прочих же довлатоведах лучше всего говорят названия их книг: "Довлатов и окрестности" (Александр Генис), "Эпистолярный роман" (переписка Довлатова с Игорем Ефимовым), "Когда случалось петь С.Д. и мне" (Ася Пекуровская), "Довлатов вверх ногами" (Владимир Соловьев, Елена Клепикова).

Список почти полный. В нем - воспоминания коллеги и соседей, переписка с издателем, разоблачительные выпады первой жены Довлатова, записи на автоответчике. И неизменно высокие тиражи.

Причина проста. Довлатов работал на стыке документа с литературой, оттого и велик соблазн узнать, как было "на самом деле". Довлатов - чуть ли не единственный серьезный писатель, массово популярный в современной России. Писатель, за которым стоит традиция, а не тренд. Плюс нечто труднообъяснимое, что мы и пытаемся разгадать, вчитываясь в околодовлатовскую литературу.

Такой же или близкий к тому интерес вызывают истории по типу "из мойщиков посуды в Топ-10" и разнообразные миллионерские биографии. Надо же, из какого дерьма к каким звездам поднялся этот парнишка! И чем больше дерьма, тем роднее кажется нам герой. Такие запахи не выветриваются, а значит, все мы мазаны одним миром.

Каждая новая книга доказывает неисчерпаемость темы "я и Довлатов". По крайней мере сочинение Людмилы Штерн, русско-американской беллетристки, литературной тусовщицы, геолога по профессии, вполне вписывается в эту необъятную тему. "Довлатов - добрый мой приятель" (отрывки печатались в питерском журнале "Звезда") продолжает линию ее предыдущей книги "Бродский: Ося, Иосиф, Joseph". Эта линия - ненавязчивое одомашнивание писателей, сворачивание их жизни до посиделок в кругу друзей.

О самой Штерн, ее книгах, детях и родственниках мы узнаем из текста гораздо больше, чем непосредственно о Довлатове. Что же до самого Сергея Донатовича, то он через призму мемуариста выглядит добрым, но непутевым малым, которого Штерн непрерывно учит жить и даже писать.

Из безусловных плюсов книги назовем публикацию сценария, написанного Довлатовым совместно со Штерн, ряда писем (наконец-то без стыдливых купюр) и нескольких эссе. Сложно судить о том, насколько выверены и точны эти тексты. Но и в таком виде они интересны и значимы. Если, конечно, забыть о завещании Довлатова, в котором он запрещает печатать рукописи, которые не отредактированы и не подготовлены им лично.

Штерн смело и бестрепетно восстанавливает историческую справедливость в отношении себя самой. Четко указывает на эпизоды и фрагменты, где Довлатов был неправ и несправедлив к ней. Убедительно доказывает, что без нее он вряд ли состоялся бы как писатель. А как человек был бы стократ несчастней.

Не стоит винить Людмилу Штерн (да и других мемуаристов) в нечестности и лицемерии. Они честно вспоминают то, что запомнили. Интересно другое: почему такая трагическая фигура, как Довлатов, оказалась окружена людьми довольными собой и благополучными?

Хорошая жена, хороший дом - что еще нужно, чтобы встретить старость? Довлатову до этой идиллии не хватало чего-то очень важного, может быть, самого главного. Отсюда и запои, и метания, и безумие, и несчастья, и литература. Ему не хватало, а мемуаристам хватает? Хватает. Потому что Довлатов отдал им все, что имел.