Марат Багаутдинов Поэт – репейник. Вульгарный, жесткий, цепляющий читателя многочисленными колючками. Но вульгарность эта не нарочитая, свойственная поэтам современной московской литературной «тусовки», – другая, дворовая, знакомая, наверное, любому подростку.
Кто поспорит с тем, что автор – одарен? Вряд ли сегодня найдутся такие. В четырех простых и понятных всем словах описать атмосферу целого культурного пласта: «Восьмидесятые усатые,/ хвостатые и полосатые┘». Или неожиданные черные деревья на фоне белого снега в стихотворении-трагедии, сразу же определяющие психологический возраст героя и переворачивающие все отношение к нему. Рыжий – поэт атмосферы. Переходящие из стихотворения в стихотворение имена (прием, успешно развитый Воденниковым), одни и те же лейтмотивы, одни и те же могилы с проплывающими над ними синими облаками – это не от сгорания, это тоже часть атмосферы, пожалуй, самой цепляющей «колючки». Но дара одного мало. Поэтичность в чистом виде к концу XX века себя исчерпала. И не помогли всяческие влияния, так обсуждаемые критиками (начиная от влияния Пастернака и Мандельштама и заканчивая Гандлевским и Кушнером). Для перехода на этап востребованности поэту нужно что-то еще на промежуточном этапе – реализации. Рыжий находит это «что-то» в блатной окраске текстов. Да если бы учился он в ПТУ, да кабы верить всему, что написал, – написал бы вообще что-нибудь? Сын профессора. После института поэт успешно окончил аспирантуру, работал в Уральском отделении Российской академии наук. Образ автора не пересекается с образом его героя. ПТУшная поэзия сотрудника РАН.
Контраст образов сразу выделяет его стихи из общего современного рифмованного потока. Интересно проследить динамику. Если в первых подборках, опубликованных в «Урале» и «Звезде», контраст был не выражен, то уже в «Знамени» четко чувствуется полярность текстов. Абсолютно логично, что востребованность, как последний этап эфемерной триады Гейне, пришла к поэту в форме литературных журналов, премий и приглашений на выступления. А что потом? Схема заканчивается многоточием. Либо следующий цикл, либо, как у Рыжего, конец. Третий этап завершен. Первый еще не начат. И не могла здесь помочь «Северная Пальмира», присужденная пусть и заслуженно, но, по словам Кушнера, в том числе и с целью выведения поэта из глубокой депрессии. Премия – показатель востребованности. А это уже этап прошедший – в период разлома и опустошения, в период нового поиска – награда за старое может вызвать негативный эффект. «Северная Пальмира» была присуждена посмертно.
А ведь готовившаяся еще при жизни, но вышедшая уже после смерти подборка в «Знамени» – «Рубашка в клеточку» – совсем другая, не похожая на предыдущие. Первично-поэтическое и бытовушно-блатное – уже не полюса. Равновесие заметно сместилось в сторону первого. Есенинская кепка поэту мала. Смерть здесь не показушная (правильно отметил Кушнер – лирический герой опасно близок к реальности). Чистая лирика в каждом стихотворении. Блату почти не досталось места. Пространство освобождено для дара.
«Я думаю, поэт должен выступать адвокатом, но никак не прокурором по отношению к жизни – мы, поэты, должны оправдать ее. Мне кажется, я оправдываю, многое оправдываю», – писал Борис Рыжий. Удалось ли ему оправдать в стихах свою жизнь – не наше дело. Но мы, обращаясь к поэзии, всегда подсознательно ищем оправдание себе и окружающему миру, конкретные ответы на абстрактные вопросы.
