Бродский как учитель

Слушать учителя можно бесконечно и в любом состоянии.
Стен Ян Хавикс. Школьный учитель. 1663–1665. Национальная галерея Ирландии, Дублин

Вряд ли что может быть более несоответствующим облику Иосифа Бродского, чем представление его в роли Учителя. Образ и маска пророка, гуру, глашатая истин были ему, по-видимому, органически противны. Да и философом себя Бродский никогда, наверное, не назвал бы. Он считал себя поэтом и никем другим. Но, читая его стихи и эссеистику, я, сперва неосознанно, а позднее уже вполне сознательно, получал постепенно представление о поэте именно как о человеке, желавшем донести до читателя некую мудрость, поделиться ею.

И вот уже с некоторых пор у меня вошло в привычку мерить многое и судить о вещах, спрашивая себя: а как бы отнесся к этому Бродский? Что бы он сказал о том или ином?

Думается, не случайно я задаюсь таким вопросом. Произведения Бродского несут в себе огромный заряд назидательности. В его лице мы сталкиваемся с фигурой поэта в старинном смысле – носителя сокровенного знания, глашатая магических заклинаний, певца легенд и сказаний, с помощью которых передаются из поколения в поколение опыт и накапливаемая мудрость. Поэт – как вдохновенный мудрец, наставник своего рода, племени, вождя, царя, воспитатель молодежи. Тем, кому режет ухо эпитет «вдохновенный», советуем вспомнить, что не стеснялся же семнадцати-восемнадцатилетний Бродский, без образования и профессии, взбираться на трибуну и читать стихи аудитории – на тот момент более начитанной и знающей:

Пора. Я готов начать.
Не важно, с чего. Открыть
рот. Я могу молчать.
Но лучше мне говорить┘

Бродский был одним из сильнейших умов эпохи, и неудивительно, что передаваемое им в стихах осмысление человека, мира и Бога представляет особый интерес для нас – его младших современников.

Назидания Бродского разбросаны по отдельным стихотворениям и не представляют собой цельной системы. Они появляются то здесь, то там по разным поводам, это мудрость «на случай». Чеканный ритм, афористичность, емкость, поэтическое совершенство обусловили то, что многие строки стали «народными» и уже даже затерлись от многократного повтора. Все эти «если выпало в империи родиться┘» уже воспринимаются как банальности, как общие места, как претензии на культуру недоучек и пошляков. Разумеется, поэт в этом не виноват, как не виноваты Пушкин или Гете в бытовании собственных строчек в качестве прописных истин или хрестоматийных надоедливостей. Порой может показаться, что истины, изрекаемые Бродским, не оригинальны, но они выражены словами исключительной поэтической силы. А в этом и состоит суть поэзии – подчеркнуть значение формой.

Если б иностранец, не знающий русского языка, попросил бы охарактеризовать Бродского как поэта, то я б сказал, что, по моему ощущению, главная его особенность – он необыкновенно умен, точнее, мудр. (Проводя далее разницу между умом и мудростью, я бы определил последнюю как следствие ума, помноженного (поделенного?) на жизненный опыт.) Ощущение большой мудрости автора не покидает при чтении стихов Бродского. О чем бы он ни писал – о природе, смысле жизни, любви, истории, всегда чувствуешь продуманность поэтом самой мельчайшей детали; он словно творит по заветам Поля Валери, отрицавшего вдохновение и восторженно превозносившего Разум. Произведения Валери и Бродского – интенсивные размышления в стихах.

Бродский – самый дидактичный из русских поэтов, за исключением разве что Ивана Крылова, им глубоко уважаемого. Он вообще удивительно дидактичен для XX века. То, что ему нравится поучать, очевидно – одно из его стихотворений так и называется «Назидание» – замечательно точно. В жанре поучений он вполне естественен, возвращая поэзию к ее первоначальному значению и содержанию, о чем мы сказали выше, как хранилищу и способу передачи мудрости. Но его дидактичность не суха, как не суха она у Лафонтена или Крылова.

Дидактика Бродского – органичная часть его поэтики и поэзии, которая, конечно, первична. Известно, что в поэзии важнее всего поэзия, все остальное значимо постольку, поскольку талантливы стихи, передающие ту или иную мысль, образ, предмет, чувство. А с этим у Бродского все в порядке. Если Минаев мог быть «королем русской рифмы», являясь второстепенным поэтом, если Сюлли-Прюдом, получивший первым Нобелевскую премию, считался поэтом-мыслителем, будучи третьестепенным виршеплетом, то это лишь доказывает, что поэт прежде всего должен быть поэтом, иначе его ждет забвение. Он может не быть гражданином или философом. Говоря о Бродском-учителе, мы прекрасно понимаем, что его «учительство» представляет интерес лишь как следствие гениальных стихов. Любопытно, кстати, заметить, что Фета или Тютчева, даже Пушкина, «учителем» не назовешь. Бродский же ненавязчиво дидактичен и поучителен почти в каждой строке.

В наше время поэзия занимает совсем скромное место в культуре вообще и в литературе в частности. Кто сегодня знает лучших современных русских поэтов, чьи стихи обсуждаются и цитируются? Потому более стихотворцы не являются тем, кем были раньше. Но, во-первых, это не отменяет уровня дарований и специфики поэтического творчества. Во-вторых, статус Бродского в русской культуре уникален, что лишний раз подчеркивает исключительность его дарования и личности, – несмотря на маргинализацию поэзии в современной культурной иерархии, он получил широчайшую известность у себя на родине, а в англоязычном мире смог добиться признания, выразившегося в присуждении ему Нобелевской премии в сорок семь лет.

У каждого художника – своя философия. Нельзя сказать, что философия (она же – дидактика) стихов Бродского глубже, например, философии-дидактики писем Чехова. (Кстати, трудно найти большего педагога в русской литературе, чем Чехов – по его письмам. Этот в высшей степени беспристрастный писатель был не менее пристрастным наставником друзей и близких.) Различие – не в их сути, а в художественном оформлении, отталкиваясь от которого, мы верим кому-то больше или меньше.

Любовь Бродского к поучениям видна из названий его «программных» стихотворений, причем последних лет жизни – «Выступление в Сорбонне», «Доклад для симпозиума», «Письмо в академию». Другая характерная примета поэзии Бродского, подчеркивающая ее назидательность, – фигура обращения к читателю с неким повелением либо приглашением делать нечто вместе:

Рассмотрим же фигуру ту,
Рассмотрим же┘
Слушай, дружина, враги и братие!..
┘И не спрашивай, если скрипнет дверь,
«Кто там?» – и никогда не верь отвечающим, кто там┘
┘Взгляни на деревянный дом.
Помножь его на жизнь┘
Подруга, дурнея лицом, поселись в деревне┘
┘Езжай в деревню, подруга ┘
┘Сначала разбей стекло с помощью кирпича┘
Внемлите же этим речам┘

В известном смысле поэзия Бродского – научная поэзия. Но она «научна» не как у Рене Гиля – третьестепенного французского поэта, основателя этого направления. Позитивист конца XIX века Гиль полагал, что поэзия может охватить и передать всю историю человечества, в рифмах изложить научные и неоспоримые истины. Годящийся ему во внуки Бродский был лишен подобных иллюзий и знал, что поэзия – это поэзия, а наука – это наука. Его научность – стилистическая. Поэт может черпать вдохновение из любых источников и пользоваться любым языком. Так, Бродский не пренебрегал образами абстрактными, отдающими не то школьными учебниками – «Поезд из пункта А┘», не то общепринятыми условностями – «Иванов, Петров, Сидоров», – сочетание, которое он использует не раз. Словно фраза из старинного учебника географии звучит его:

Голландия есть плоская страна┘

Заметим, что Бродский не пишет «Голландия напоминает мне плоскость», а сразу дает констатирующее, генерализующее утверждение. И так поступает не раз. Для него вообще характерна любовь к строгой математике, особенно геометрии.

Бродский давал советы обо всем – от педагогики, не боясь прослыть ретроградом:

Дети, которых надо бить┘

(по сегодняшним нравам, это почти как строка Маяковского «я люблю смотреть, как умирают дети»), до флирта, не менее неполиткорректно:

┘Присядь, перекинься
шуткой с говорящей по-южному, нараспев,
обезьянкой, что спрыгнула
с пальмы и, не успев
стать человеком, сделалась
проституткой┘