0
1089

30.12.1999

Ex Libris "НГ":


КАЗАЛОСЬ БЫ, чего можно ожидать от года, начинавшегося в послекризисном похмелье. Однако книгоиздатели, вопреки всем апокалиптическим прогнозам, в этом году наполнили рынок огромным количеством русских прозаических книг. Та же ситуация вытеснения переводных книг отечественными, которую продемонстрировал в 96-97-м рынок массовой коммерческой литературы, стала в "высокой литературе" завершающим аккордом десятилетия.

Русский идеологический роман в духе XIX века украсился еще и "Generation П" Виктора Пелевина. Вышла в издательстве "Грант" вторая книга главного мейнстримного автора 90-х Алексея Слаповского, включившая в себя романы "Я - не я", "Первое второе пришествие" и "Анкета" (все задерживается давно обещанный в "Вагриусе" "День денег"). "Голубое сало" Владимира Сорокина заставило читателей вновь горячо спорить об этом писателе, уже казавшемся живым анахронизмом.

И все же главной книгой года назовем роман Павла Пепперштейна и Сергея Ануфриева "Мифогенная любовь каст" - межевой столб на перекрестке советской баталистики для детей и старокитайской литературы, абсолютно семидесятнический по интенции текст, ставший неожиданно и невероятно современным именно в завершающем году 90-х. За новым нулем, возможно, будут новые песни.

Что же до переводной прозы, то в сердцах и умах обозревателей "Ex Libris-НГ" две книги столкнулись настолько гулко, что к окончательному решению мы прийти так и не смогли. Грандиозность Эко против бескрайности Барта, барочные завитки прибоя острова Накануне против завитушек скульптурной Химеры, культовый автор 90-х против культовой интонации 70-х - как тут мог победить кто-нибудь один? Да разве нам жалко - в этом году была не одна самая лучшая переводная книга, а две самые лучшие книги - "Остров Накануне" Умберто Эко (перевод Елены Костюкович) и "Химера" Джона Барта (перевод Виктора Лапицкого). Особой строкой (вроде поощрительного приза) упомянем также "Страх и ненависть в Лас-Вегасе" Хантера Томпсона, переложенного Алексом Керви.

Александр Гаврилов

МЕМУАРНО-БИОГРАФИЧЕСКИЙ жанр - это не просто литература, не просто исторический и человеческий документ. Если представить себе все мемуары и биографии, изданные со времен изобретения книгопечатания, получается огромная галерея портретов и автопортретов - целый мир книжного человечества, параллельный нашему. Мир, где мертвые могут говорить с живыми.

Для человека, имеющего привычку к чтению, а именно таковы все сотрудники, авторы и читатели нашей газеты, это виртуальное человечество не менее реально, чем живые знакомцы. Но все люди разные, и круг у каждого свой. Как можно выбрать "лучшую книгу года", когда, по существу, речь идет не о книгах, а о людях: кому-то драгоценны воспоминания прославленного футболиста, кому-то приятней похихикать над склокой театрального закулисья, или заглянуть на творческую кухню писателя, или повздыхать над временами, когда даже "сахар был слаще"┘ При этом чисто литературные качества текста зачастую вообще не имеют значения - эта приправа может как улучшить, так и ухудшить вкус текста: вкус правды.

С биографиями проще. Достоверная биография скучна, а беллетризированная - недостоверна. Безусловно интересны первые жизнеописания (или первые их переводы) - как, например, впервые изданные на русском сразу две биографии Франсиско Франко, самого загадочного из диктаторов. "Тиран с ограниченными взглядами", - писал о нем Уинстон Черчилль. "Сержант-выскочка", - говорил Геббельс. "Я пришел к выводу, что он святой", - заявил Сальвадор Дали. "По правде говоря, он вообще никогда ничего не проявлял", - таково мнение его духовника. Не меньше разнятся и оценки обоих его биографов - Хельмута Дамса и Пола Престона. Истины мы все равно никогда не узнаем - политики с детства застегнуты на все пуговицы. Так что каждый может думать, как ему больше нравится.

С мемуарами и дневниками сложнее - деликатная материя. Хотя, если не деликатничать: мемуары бывают "о себе любимом" - как одноименная книга Питера Устинова, блестяще остроумная в начале и натужно хохмящая до последней страницы, - и о других, но слишком часто на самом деле тоже о себе, как ставшая бестселлером скандальная книга Татьяны Егоровой об Андрее Миронове и других известных людях, влюбленных в автора и выведенных под полублатными кличками. Реже и дороже - о других и о себе как о корнях и кроне.

Оставим дневники Зинаиды Гиппиус, воспоминания Жоржи Амаду и проч., и проч. по ведомству собственно литературы.

Летописцем рода Тарковских стала дочь поэта и сестра режиссера Марина. Ее книга "Осколки зеркала" (М.: Дедалус, 1999) состоит из коротких глав, где воспоминания перемежаются документальными свидетельствами. Вот народоволец Александр Карлович Тарковский (отец поэта), сидя в одиночке, пишет письмо Виктору Гюго: "Я надеюсь, что голос, который взывает к Вам из далекой России, найдет в Вашем лице внимательного слушателя. Спасите меня, г. Гюго"┘ Конечно, письмо до адресата не дошло, оно было пронумеровано и подшито к делу. Спустя 35 лет бывший народоволец, почти полностью ослепший, диктует письмо своему старшему сыну, красноармейцу: "┘И моя последняя просьба в том, чтобы, вернувшись к нам, ты больше не уходил, чтобы душой и сердцем ты был всегда с нами, чтобы любовь сковала всех нас неразрывной цепью┘" Когда писалось это письмо, подросток уже погиб, изрешеченный пулями.

Не столь романтическое, но не менее весомое подтверждение простой истины, гласящей, что нормальный человек в молодости должен быть либералом и реформистом, а в старости - консерватором и ретроградом, - долгая жизнь Алексея Суворина. Вслед за первым исследованием жизни и деятельности этой странной, желчной фигуры русской журналистики - "Человек, сделавший карьеру" Е.Динерштейна (М.: РОССПЕН, 1998) - вышел в подарочном издании впервые полностью расшифрованный "Дневник Алексея Сергеевича Суворина" (М.: Независимая газета, 1999). Одна из постоянных мыслей дневника - невозможность высказать то, что думаешь, в собственной газете: "Какие каторжные условия печати┘" - пишет крупнейший газетный магнат России, владелец известного в Петербурге театра и довольно богатый человек┘

Зато в "Дневнике Марии Башкирцевой" (М.: Захаров, 1999), также впервые изданном полностью (на русском), "Ничего - прежде меня, ничего - после меня, ничего - кроме меня" звучит чрезвычайно по-цветаевски и обилием тире, и самой постановкой вопроса. К двадцати четырем годам Башкирцева успела выставиться на нескольких парижских салонах, опубликовать репродукции своих полотен в кипе художественных журналов, дать интервью ведущим отечественным изданиям. И дело даже не в том, что в ее дневнике при желании можно увидеть зачатки будущей большой прозы XX века от Марселя Пруста до Даниила Хармса, и не в том, что девушка росла и вместе с тем в ней росло настоящее искусство. И даже не в том, что все мы в конце концов ждем от жизни рождественской сказки... Она живая. Противная, заносчивая, смешливая, глупая. Она та самая, о которой написал Мандельштам:

Девчонка, выскочка, гордячка,

Чей нрав широк, как Енисей...

А дальше? Дальше должна быть любовь. А случилась болезнь. Потерянный голос, приступы кашля, непрекращающаяся боль в легких и глухота.

И эта самая глупая девочка находит себе прибежище в каторжном труде. Шесть лет ежедневных многочасовых занятий живописью и рисунком. Даже не реалистическим, а натуралистическим. Ей некогда рассказывать о собственных впечатлениях, ей важно успеть запечатлеть мир таким, каков он есть. А рядом Бастьен-Лепаж, умирающий от рака. И потому сочувствие не к себе, а к нему - ему труднее. Она умрет на три недели раньше, но ему труднее все равно.

В 90-е годы появился и новый жанр - мемуары молодых (и, в отличие от Марии Башкирцевой, здравствующих) - как профессиональных литераторов, так и просто "живущих". Не будем называть имен. Самое примечательное в этом жанре - мемуары молодых политиков: если раньше солидные люди брались за перо после последней отставки, то теперь жанр "исповеди на заданную тему" стал элементом обязательной программы, предваряющим вступление на большую политическую арену. Мы дожили до времен, когда не пишет только ленивый. "Если ты не написал книгу, значит, ты ничего не сделал", - сказала венгерская писательница Агота Кристоф в середине 80-х. Утверждение, возможно, чересчур жесткое, но по сути верное, и уж во всяком случае, ставшее показательным для 90-х.

Анна ВЕРБИЕВА

Политическая наука: новые направления. Под ред. Р.Гудина и Х.-Д.Клингеманна. М.: Вече, 1999, 816 с.

ЗДАННЫЙ при содействии Института "Открытое общество" (Фонд Сороса) в рамках программы "Высшее образование" рецензируемый учебник является едва ли не лучшим в области политологии в последнее десятилетие. Если называть вещи своими именами, то в данной сфере мы отстали где-то на полсотни лет от мирового уровня. Не случайно в отечественной политологии в последнее десятилетие множатся специалисты, которые не только самостийно изобретают сами для себя абсолютно новую науку и новый понятийный аппарат, но и частенько, пользуясь своим служебным положением, пытаются обучить тому и другому подрастающую поросль политологов.

Между тем, пока российские ученые старательно изучали марксизм-ленинизм (в этом нет ничего дурного) и учились схоластическим спорам, используя "фехтование на цитатах" (говорят, это способствует развитию интеллекта), зарубежная, в основном западная, политическая наука ушла далеко вперед. Если быть до конца честным, то догнать ее в обозримое время практически невозможно. Зато можно сначала быстро изучить, а потом постараться влиться в общий поток мировой науки.

Именно это и позволяет сделать рецензируемый учебник. Он - и это очень хорошо - не содержит краткого содержания ведущих трудов виднейших зарубежных ученых-политологов. Он попросту является специфическим гидом по тем фундаментальным работам, которые определили лицо политической науки в последние десятилетия. Чтение первоисточников - обязательно. А вот объяснение места, которое они занимают в общем потоке политической литературы - за многочисленными авторами данной книги. Словом, несмотря на бешеную цену книги, знакомство с ней просто обязательно, а изучение - весьма и весьма желательно.

Владимир РАЗУВАЕВ

од был урожайным на эссеистику. Не только экзотическая номинация Малого Букера, но и все течение литературно-книжного процесса выносило ее в центр читательского и издательского внимания. Букероносный "Новый Ренессанс" Владимира Бибихина, "Писатель и самоубийство" Григория Чхартишвили, две книги Александра Гениса - "Довлатов и окрестности" и "Иван Петрович умер" (быть может, лучшая книга этого автора), "Актуальный лексикон современной культуры" Татьяны Чередниченко - чего только не было. И все же лидером стал Петр Вайль и "Гений места", выпущенный издательством "Независимая газета". Не потому, что родная, а потому, что именно эта книга, на наш взгляд, является образцом чистоты жанра "эссе", достойным всяческого внимания. Здесь перемешаны искусствоведение, кулинария, путевые заметки - но все они работают на единую сверхзадачу: дать чувственную формулу того или иного места.

Александр ГАВРИЛОВ,

Глеб ШУЛЬПЯКОВ

ОПУЛЯРНОСТЬ словарей - явление не новое. Но именно сейчас пик интереса покупателей решительно смещается к обучающей и справочной литературе.

Лексикон, словарь - вот то, что объединяет людей и мнения. Более того, именно лексикон определяет суть высказывания.

Недаром один из самых успешных романов последнего времени называется "Хазарский словарь". Он успешен не только потому, что Милорад Павич предложил новый метод чтения, не только потому, что роман набит под завязку парадоксальными метафорами и оснащен детективной интригой и мистикой. Он популярен еще и потому, что автор угадал тягу современного читателя к словарю. А самым интересным стало появление серийных детских словарей и энциклопедий. Один из принципов - независимость тома при сочетаемости с соседями по ряду.

Словарь суть пересказ окружающего мира, сведение беспорядка и разнообразия к алфавитному порядку. Словарь есть структурирование мира, формализация восприятия.

А ориентируясь на детскую или подростковую аудиторию, словарь нужно создавать просто и внятно, структурировать материал, снабжать его схемами и иллюстрациями, которые, может быть, и не были бы обязательными в словаре для "взрослых".

Различные понятия и термины, которые у многих на слуху, часто понятны интуитивно, ими пользуются как знаками. Взрослые говорят на своем птичьем языке и могут позволить себе недоуменно вскинуть брови, если их попросят объяснить слово. То есть если их попросит объясниться сверстник. У детей заранее существует индульгенция на вопросы.

Отечественные детские справочные издания выигрывают у переводных зарубежных - по крайней мере, что касается книг, ориентированных на средний и старший школьный возраст. Речь идет не о полиграфии (хотя и в этом достижения существенны), а именно о структурированности текста.

Упрочение этого отрадного факта и можно считать событием года. То есть не появление многотомных энциклопедических серий, а то, что они устоялись уже на книжном рынке.

Состоявшаяся многотомная серия "Аванта+", массированное, но, правда, неоднородное в своей массе, наступление "ОЛМА" - знак ответственного отношения к этому общественному спросу.

Хорошо структурированный словарь в итоге оказывается межвозрастным. Он пользуется одинаково высоким спросом у детей и у их родителей.

Он часто превращается просто в литературу - в книгу для чтения, но именно в структурированную книгу. Словарь, устаревшее название которого - лексикон, создает идеальный способ чтения - постоянное (и бесконечное) перечитывание.

Серии упомянутых словарей - по сути многотомные энциклопедии, сочетающие большой формат (килограмма три-четыре весом) и обилие иллюстраций. Это домашнее, а не школьное чтение. Уж конечно, не транспортное.

Но это и действительно новая культура чтения.

Владимир БЕРЕЗИН

УХОДЯЩЕМ году все классические жанры массовой литературы не принесли заметных открытий. То есть эти классические жанры - детектив и любовный роман - характерны тем, что на первое место претендуют четыре-пять авторов, каждый из которых выступает не с одной книгой, а с целой серией.

Но среди этого стабильного состояния есть, по крайней мере, два события, иллюстрирующие нечто новое - движение авторов "элитарной" литературы к массовому жанру.

Это, собственно, книга Сергея Ануфриева и Павла Пепперштейна "Мифогенная любовь каст", решенная как странная разновидность фэнтези, и несколько исторических детективов Бориса Акунина, которые существенно отличаются от бурно-тягомотного потока его предшественника Лаврова.

Нужно поподробнее сказать о книгах последнего автора.

Строго говоря, написаны все эти романы и повести не за один год, а за два. Но и за два года - много. Обычно с такой скоростью не пишут романы, а пекут блины, да и продают их в аляповатых обложках на уличных лотках. Здесь другой случай. Вполне серьезный господин, переводчик и японист Григорий Чхартишвили, он же Борис Акунин, затеял грандиозный проект новой русской беллетристики. То есть хотя отчасти и интеллектуальное, но прежде всего развлечение. Мучительные вопросы бытия, нравственный пафос не то чтобы побоку, как в уличных блинах, - но на новом, по сравнению с великой русской литературой, месте в авторской шкале ценностей. Вроде стильной одежды. Получается хорошо. Красиво и ненатужно. Русский читатель настолько не избалован изящными развлечениями, что благодарности его нет предела: десятки восторженных рецензий везде, где рецензируют, и наконец, выдвижение на Букер-99.

Все романы разные, все в разных жанровых традициях, и каждый какую-нибудь одну из традиций нарушает - что тоже вполне традиционно. Меньше всего в Акунине оригинальности, и это радует. Все романы не просто полны литературных и прочих аллюзий, а буквально сотканы из них. Главный герой Эраст Фандорин то холоден, как Печорин, то щепетилен, как Шарапов, то методичен, как Шерлок Холмс, а то простодушен, как юный Обломов. Неповторима и, пожалуй, нова "японская" тема на русской почве: начиная с традиционного дневника попутчика-японца в "Левиафане", она вплетается в русскую фактуру конца XIX века все шире и глубже благодаря, надо думать, японистскому прошлому автора. Минимум восточной экзотики, зато глубокое знакомство с экзотическим японским сознанием позволяет это делать настолько легко и естественно, что у читателя не вызывает протеста даже русский дворянин, "летающий", как ниндзя.

Анна ВЕРБИЕВА,

Владимир БЕРЕЗИН

сториЯ стано-

вится ближе - для тех, кто понимает, что исторического прошлого как такового нет, но есть мы, которые любят рассказывать истории. Но и для тех ближе, кто не любит, когда его выставляют за идиота, рассказывая писклявым голосом о подводных приключениях Распутина. 90-е годы отличились тем, что продвинутый в распознавании шизологоцентризма российский гуманитарий впадал в состояние аллергического коллапса при одном упоминании об "историческом". Можно ли представить себе более нелепый диалог, чем диалог между наивным почитателем Ключевского и умудренным читателем Деррида? Это крайности, а умные люди знают, что крайности рано или поздно сходятся. Ближайшее десятилетие сулит череду эксцентричных исследовательских опытов, соединяющих изуверский исторический научный методизм с такой эмансипацией чувства времени, которая и не снилась самому прожженному из ныне здравствующих п-модернистов, уже, впрочем, становящихся достоянием истории. Выбирая книгу Екатерины Ляминой и Натальи Самовер "Бедный Жозеф. Жизнь и смерть Иосифа Виельгорского" (М.: НЛО, 1999, 560 с.) как самую значимую книгу года, я не имел в виду некоего превосходства этой книги над другими историческими опусами, но - то ощущение будущего, которое осталось у меня по ее прочтении. Для уважающего себя читателя это, согласимся, одно из самых драгоценных ощущений. Тем более сейчас.

Special choice-99:

Евгений Анисимов. Дыба и кнут: политический сыск и русское общество в XVIII веке.Серия "Historia Rossica".- М.: НЛО, 1999, 720 с.

Б.Н. Миронов. Социальная история России периода Империи. XVIII - начало XX в. В 2 томах.- СПб.: Издательство "Дмитрий Буланин", 1999.

Персональная история. Сборник статей под ред. Д.М. Володихина. - М.: Мануфактура, 1999, 336 c.

Иван КУЛИКОВ

А НАШ взгляд, нынешний год был не слишком урожайным по части поэтических сборников, и все же мы рискнем предложить вашему вниманию несколько книг, которые мы посчитали наиболее яркими на фоне общей безрадостной картины.

Начнем со сборника Льва Лосева "Из четырех книг" (СПб.: Пушкинский фонд). В книгу вошли избранные стихи из предыдущих сборников поэта, выпущенных им в США, а также из книг, изданных в России. Надеемся, что этот сборник наиболее полно и адекватно представит отныне на русском поэтическом рынке замечательного поэта и филолога. Наша газета неоднократно писала о творчестве Лосева, в частности, предлагаем вашему вниманию очерк, опубликованный в номере от 18 марта сего года.

Следующая книга, которую нам хотелось бы выделить, - сборник стихотворений Дмитрия Воденникова "Holiday", выпущенный в питерском издательстве "ИНАПРЕСС". Книга состоит из стихотворений, написанных поэтом за последние год-два, которые Воденников в разных вариантах и с разными эпиграфами читал на разных вечерах и печатал в разных литературных журналах в течение разного времени. В совокупности с дебютом театра его имени этой осенью мы полагаем творчество поэта достаточно оригинальным, а книгу - достаточно заметной, чтобы быть отмеченной среди поэтической продукции уходящего года. Подробнее о книге Дмитрия Воденникова читайте в номере от 18 ноября 1999 года.

Хотим напомнить вам и о сборнике стихотворений Максима Амелина "Dubia", выпущенном все в том же издательстве "ИНАПРЕСС". Лауреат премии "Антибукер" за 1998 год выпустил книгу, куда вошли стихи, опубликованные ранее в журнале "Новый мир". Именно по публикации цикла этих стихов Амелину была присуждена премия нашей газеты - и премия журнала. Теперь эти и другие стихотворения собраны автором в отдельной книге, которая пытается дать свой ответ на вопрос о том, как решать проблему выбора между иронией, лирикой и классической традицией. Читайте подробнее об этой книге на второй полосе нашей газеты, номер от 2 декабря.

Четвертая книга, которую нам хотелось бы выделить, - сборник новых стихотворений Дениса Новикова "Самопал". Это вторая книга поэта, выпущенная в издательстве "Пушкинский фонд", тенденция развития Новикова указывает в сторону Льва Лосева, хотя интонация его стихотворений по-прежнему обнаженно-лирична, местами чуть пафосна, но всегда опосредована четкой формой и резкостью взгляда. Что выделяло и выделяет этого поэта в прежних его книгах и в нынешней.

Что касается переводной поэзии, то здесь бесспорным лидером является жанр "антологии". Год открыли "Строфы века-2. Антология мировой поэзии в русских переводах ХХ века" издательства "Полифакт" (хотя и датированные 1998-м) - гигантский компендиум переводов, собранных Евгением Витковским, своего рода памятник истории уходящего века (об этой книге мы писали в номере от 18 февраля 1999 года). А закрывает год его же труд "Семь веков французской поэзии", вышедший совсем недавно в издательстве "Евразия". В эту громадную антологию вошли переводы из 388 авторов, так что теперь на русском языке под одной обложкой собрано все самое лучшее, что было сделано нашими переводчиками на ниве французской поэзии.

Глеб ШУЛЬПЯКОВ

ОД принес неожиданное оживление в жизнь книжных серий. Во-первых, впервые в издательской жизни России три издательства судились за серию (в одном она называлась "Коллекция", в другом, что особенно приятно, - "Ex Libris", а читателям-покупателям была известна по черной клетчатой суперобложке). Во-вторых, серии становились все более произвольными, соединяемыми только дизайнерским решением: яркое проявление такого хода - серия "Женский почерк" издательства "Вагриус". Текстовая концепция очень проста: все авторы серийных книг - женщины. Единственное творческое проявление, которое может свести воедино молодую звезду Анастасию Гостеву, королеву мейнстрима Людмилу Улицкую и увядающую вампиршу Наталью Медведеву, - одинаковые обложки Андрея Бондаренко. Если бы ход с половиной лица не был им самим так растиражирован (страшно входить в книжный магазин: из-за угла подглядывают Адамович, Набоков, Славникова - паранойя крепнет!), можно было бы всерьез рассматривать эту серию как претендента на звание лучшей.

А лучшими сериями дебютировало еще совсем молодое издательство "Амфора" - очередной сколок с империи "Северо-Запада" (просто поразительно, сколько всего получилось из этого пассионарного книгоиздательского центра). "Личная библиотека Борхеса" заявилась не только изысканным книжным дизайном, но и продуманным подбором текстов. К сожалению, обложки, равной "Татарской пустыне" Дино Буццати, пока в серии не появилось, но ведь все еще впереди. По слухам, издатели планируют придать своей серии некое социальное измерение и привезти на будущий год в Россию вдову Борхеса, уже благословившую серию из своего аргентинского далека.

Александр ГАВРИЛОВ

УДОВЛЕТВОРЕНИЕМ констатируем, что российское востоковедение и в этом году удерживало лидирующие позиции в сфере академического книгоиздания. Из интересных тенденций отметим следующую: по количеству переводов и оригинальных исследований востоковеды в этом году составили еще более сильную конкуренцию тем гуманитарным столичным корпорациям, которые занимаются трансляцией последних писков западного интеллекта в дыму отечества. Согласимся, что диапазон этих писков за последние пять лет практически не изменился и составляет не более семи нот, преимущественно французского происхождения. Этот застой не идет ни в какое сравнение с тем разнообразием интеллектуальных вызовов, которое предлагают российскому читателю российские востоковеды, область интересов которых варьируется от Дальнего до Ближнего Востока, от мира древнего к временам новейшим, охватывая множество литературных и спекулятивных традиций (которые, заметим, различаются между собой много больше, чем европейские Запад и Восток). Поэтому те, кто этого не осознал, но хочет отличаться от толпы, рискуют отстать от поезда и подвергнуться презрительной обструкции в самых передовых столичных салонах уже в наступающем году.

Все книги, изданные востоковедческими центрами Москвы и Петербурга, отменно хороши. Поэтому, указывая на книгу А.А. Суворовой "Мусульманские святые южной Азии XI-XV веков" как на главную книгу года, мы делаем не выбор, но предпочтение. Эта талантливо написанная книга открывает целый материк внутри огромной мусульманской цивилизации - синкретическую индо-исламскую культуру северного Индостана. Книга Суворовой важна для уходящего года еще и по той причине, что позволяет достигнуть качественно иного уровня рефлексии по поводу ислама, много более продвинутой и сложной в сравнении с тем, что до сих пор бытует в среде российской гуманитарной элиты. Книга ценна и тем, что написана во многом не кабинетным способом, но по следам паломничеств по святым местам Индостана самого автора. То есть это еще и путевой дневник востоковеда, отсылающий к лучшим традициям российской любознательности: дух дышит, где хочет...

Special choice-99:

1. Аннемари Шиммель. Мир исламского мистицизма./ Пер. с англ. Н.И. Пригариной, А.С. Раппопорт. - М.: Алетейа; Энигма, 1999, 416 с.

2. И.М. Фильштинский. История арабов и халифата (750-1517 гг.). - М.: Муравей-Гайд, 1999, 384 с.

3. Г.В. Горячкин, М.А. Кислова. Поездка Н.В. Богоявленского в арабские княжества Персидского залива в 1902 г. - М.: Издательский центр ИСАА при МГУ, 1999, 184 с.

Иван КУЛИКОВ

се больше выходит изданий, отражающих злобу дня мировой гуманитаристики. Особой рекомендации заслуживают монографии, представляющие такую все более актуальную для современных европейских и американских университетов область рефлексии, как "история идей". Укажем здесь на "Розенкрейцерское просвещение" (М.: Алетейа-Энигма) классика этого направления Фрэнсис Йейтс. В этом же ряду - труд Аннибале Фантоли "Галилей: в защиту учения Коперника и достоинства Святой Церкви" (М.: Мик). К разряду "провокативно-обязательного чтения" отнесем фундаментальную отечественную антологию "Герметизм, магия, натурфилософия в Европейской культуре XIII-XIX вв." (М.: Канон-Реабилитация).

Наконец, лучший издательский проект года - серия "Живая история" издательств "Молодая гвардия" и "Палимпсеста". Отбор элитарных авторов, привлечение в качестве научных редакторов известных отечественных историков, качественные переводы, отличная полиграфия, наконец, актуальная для современного историописания "повседневная" тематика. Уже вышли "Повседневная жизнь Европы в 1000 году" Эдмона Поньона и "Повседневная жизнь импрессионистов" Жан-Поля Креспеля. Читать "новых историков" становится престижным.

Special choice-99:

1. Историк в поиске. Микро- и макроподходы к изучению прошлого. - М.: ИВИ РАН, 1999, 309 с.

2. Натали Земон Дэвис. Дамы на обочине. Пер. с англ. - М.: НЛО, 1999.

3. Город в средневековой цивилизации Западной Европы. Под ред. А.А. Сванидзе. В 2 томах. - М.: Наука, 1999. Российская академия наук. Институт всеобщей истории.

Иван КУЛИКОВ

РОШЕДШИЙ год стал для ценителей древности годом учебной литературы: выходили учебники, хрестоматии и справочники. Тем более радостно, что на эти издания есть реальный спрос. Отметим долгожданное переиздание знаменитого учебника древнегреческого языка С.И. Соболевского (СПб.: Летний сад), которое заменит изрядно потрепавшийся оригинал 1949 года исполнения.

Новых же переводов с классических языков было издано много меньше, чем в прошлом году. Двуязычные издания до сих пор не стали издательской нормой, и это грустно, потому что, как показывает опыт, классические билингвы пользуются большой популярностью. В этом отношении отставание от европейских дешевых двуязычных серий по типу итальянских "Classici della Bur", "Mondadori", немецкой "Reklam" и др. просто удручающее.

Лучшая книга года - безусловно алетейевская "Сочинения древних христианских апологетов", точнее, та ее часть, которая посвящена сочинению Мелитона Сардийского о Пасхе. Фундаментальное критическое издание этого загадочного древнехристианского сочинения, блестяще выполненное А.Г. Дунаевым, демонстрирует весь набор изощренных интертекстуальных и экзегетических приемов критики и комментария и может считаться образцовым.

Special choice-99:

1. Ирина Левинская. Деяния апостолов. Историко-филологический комментарий. Главы I-VIII. - М.: Библейско-богословский институт св. Апостола Андрея, 1999, 307 с.

2. Дмитрий Торшилов. Античная мифография: мифы и единство действия. - СПб.: Алетейя, 1999, 4426 с.

3. Христиан Хабихт. Афины. История города в эллинистическую эпоху. Пер. с нем. и подготовка к изданию Ю.Г. Виноградова. - М.: Ладомир, 1999, 416 с.

Иван КУЛИКОВ

ССЛЕДОВАНИЕ системы международных долгов можно назвать своеобразной сенсацией в потоке отечественной экономической литературы. Пожалуй, впервые у российского читателя появился шанс в подробностях ознакомиться с действием мирового кредитного механизма. Автор книги "Система международных долгов", кандидат экономических наук, специалист в области международных валютно-финансовых проблем, известный в том числе и постоянным читателям "НГ-политэкономии", Артос Саркисянц попытался рассмотреть "международный долг" как в достаточной степени самостоятельную систему, развивающуюся, влияющую на сопредельные системы по собственным законам и обладающую собственной атрибутикой - от экономических санкций до прямого политического давления.

Россия, внешний долг которой составляет 160 млрд. долл. и правительству которой мировые финансовые институты выдвигают зачастую слишком жесткие "рекомендации", исключением не является. По мнению Артоса Саркисянца, "мировая экономика вся дефицитна и имеет ярко выраженные долговые черты". Причина этого, считает автор, заключается в финансовой неустойчивости мировой системы обращения капитала. Безусловно, главной причиной экономической неравновесности является инвестиционная привлекательность региональных рынков, а также ситуация в ведущих промышленно развитых странах. Впрочем, значительное влияние на процесс перераспределения капитала нередко оказывает внешнеэкономическая политика мировых держав, являющихся преимущественно экспортерами капитала. Характерным примером в этом смысле может служить то, что ставки по кредитам для развивающихся стран обычно всегда существенно выше.

Особое место в книге уделено исследованию внешнего долга России и ее кредитного рейтинга. Вердикт столь же реалистичен, сколь и пессимистичен. В ближайшие 5-10 лет способность государства обслуживать свой внешний долг будет весьма невысока. Так что во многом экономические успехи России будут зависеть от гибкости Москвы в отношениях с мировыми финансово-кредитными институтами.

Людмила РОМАНОВА

СТЕКШИЙ год ознаменован тем, что сошли на нет переводные серийные философские проекты. В прекрасной серии "Ecce homo", которую редактировал Валерий Подорога, не вышло ни одной книги. Полностью дискредитировала себя чудовищным изданием Жака Деррида неплохо начинавшаяся серия "Gallicinium" - тексты французского философа переведены с английского, на книгу не были получены права, а издатель ухитрился дважды переврать фамилию переводчика. Оценивать можно только результаты индивидуальной переводческой и интерпретаторской работы.

Здесь я полностью соглашусь с мнением Елены Ознобкиной (см. опрос на 1-й полосе), что самой яркой работой этого года был перевод трактата Жана-Люка Нанси "Corpus" (Ad Marginem, перевод Елены Гальцовой и Елены Петровской, составление Петровской). В этом издании важно не введение в оборот нового текста известного философа, а созданный вокруг него обволакивающий контекст сопутствующих текстов, открывающий путь к прочитыванию.

Главной философской сенсацией года стал пятый выпуск журнала "Логос", в котором были опубликованы результаты опроса европейских интеллектуалов относительно войны в Югославии. Это и есть самые наглядные итоги 90-х годов, где налицо и кризис либеральной идеи, и колебание тех ценностей, которые защищали американские неопрагматики и европейское гуманитарное сообщест-

во 60-70-х.

В качестве последовательного проекта следует отметить "Дом интеллектуальной книги", настойчиво вводящий в мыслительный оборот тексты американских и английских представителей аналитической философии.

Наконец, нельзя пройти мимо книги Славоя Жижека "Возвышенный объект идеологии" (издание "Художественного журнала", перевод В.Софронова). Эта работа оказывается в самом центре нынешних идеологических движений, во-первых, как столь модный сегодня психоанализ Лакановского извода, а во-вторых, как совершенный в своем роде опыт постмарксистской философии. Как ни странно, сегодня, когда идея возрождения марксизма столь будоражит умы сограждан, книга Жижека остается в совершенном одиночестве.

Наталия БАБИНЦЕВА

ОБЫТИЕМ года следовало бы назвать провал почти всех пушкинистических штудий и большинства переводных серий в описываемой области. Академическое сообщество давно уже демонстрировало признаки коллапса, но чтобы за весь юбилейный год не вышло практически ни одной новой книги о поэте, вызывающей желание говорить о ней в серьезном тоне и дискутировать с ее позицией, - это, определенно, достижение.

Отчасти таковое положение связано и с абсолютной неготовностью Российского филологического сообщества к обновлению, к диалогу, сколь угодно жесткому и принципиальному, с мировой наукой. В этом смысле показательно, что заявившая, например, очень качественный список авторов серия "Studia humanitatis" Уральского университета затем продемонстрировала абсолютно невменяемое качество переводов оных.

Конечно, хорошие книги выходят. Издательство РГГУ готовит небольшие, но качественные книги, задавая тем самым некий стандарт университетских книг и препринтов. Образцовым можно считать вышедший в этом издательстве том материалов конференции к столетию Романа Якобсона. "Гуманитарный проект" (начавший в этом году и многообещающий рецензионный проект "Новая русская книга") поддерживает на приличном уровне свою серию "Современная западная русистика". "Языки русской культуры" последовательно поддерживают все то, что еще теплится в традиционных местах обитания академической филологии.

Но деятельность издательского дома "НЛО" все же кажется более результативной. Здесь же издана и книга, которую хочется назвать лучшей, - "Поэзия Пушкина, или Подвижный палимпсест" Олега Проскурина. Здесь и диалог с евро-американскими идеями интертекстуальности, и невероятное для современного российского литературоведа знание текстов, и охота к внятному изложению своих мыслей, которую академическое сообщество воспринимает примерно так же, как старые рокеры - эстрадную попсу. Конечно, признать учение Проскурина о Пушкине единственно верным довольно трудно: для этого нужно согласиться с основной посылкой о стопроцентном сознательном контроле над всеми процессами творчества, в каждой цитате видеть работу, вызов поэта всему окружению, то иронический, то героический; в конце концов и в самом Пушкине надобно видеть художника с причудливо смещенной, плавающей авторской позицией - почти Пригова. Однако даже не соглашаться с Проскуриным приятнее, чем находить крупицы истины у его состязателей.

Александр ГАВРИЛОВ

КОНЦЕ 1999 года можно назвать две едва заметные тенденции, связанные с книгами по искусству, выходившими в этом году вяло и непоследовательно. С одной стороны, мало-помалу продолжает издаваться запоздавшая на десятилетия классика мирового искусствознания: издательством "Axioma" был выпущен очередной труд Панофского ("Idea"), в библиотечке приложения к журналу "Искусствознание" впервые на русском вышел отдельной книгой Ханс Зедельмайр - книгу "Искусство и истина" перевел С.Ванеян. С другой стороны, также неспешно, но издаются тексты, связанные с русским актуальным искусством, в частности, изрядно пополнилась в этом году библиотека московского концептуализма. В издательстве "Ad Marginem" вышли вначале "Диалоги" Ильи Кабакова с Борисом Гройсом, а позже "Словарь московской концептуальной школы", составленный Андреем Монастырским; появились изданные в Вене на русском языке "Записки о неофициальной жизни Москвы" того же Кабакова.

Но те книги, которые можно назвать лучшими, только отчасти соответствуют названным тенденциям, скорее являются исключением из правила. В первую очередь хотелось бы отметить вышедшую в конце года монографию Геннадия Вдовина "Становление "Я" в русской культуре ХVIII века и искусство портрета" (издательство "Наш дом - L"age d"homme"). Это редкий пример талантливо написанного искусствоведческого труда, автор которого выступает не просто как академический копуша, но одновременно и как тонкий эссеист, и как образованный философ, и как интеллектуальный авантюрист и просто как хороший писатель.

Вторая книга непосредственно посвящена культурной ситуации девяностых, она так и называется - "Девяностые годы" (авторы - художники и писатели из круга московских концептуалистов - Павел Пепперштейн и Сергей Ануфриев).


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Поиски пропавшей субмарины "Сан-Хуан" решили продолжить

Поиски пропавшей субмарины "Сан-Хуан" решили продолжить

Андрей Рискин

0
1069
В Волгограде обсудили пенсионную реформу и предсказали отставки в правительстве

В Волгограде обсудили пенсионную реформу и предсказали отставки в правительстве

Андрей Серенко

0
607
Под домашним арестом теперь все "Новое величие"

Под домашним арестом теперь все "Новое величие"

Иван Родин

Держать в СИЗО Павликову и Дубовик следствию больше не нужно

0
1518
Москва бесплатно обеспечит прививками от гриппа миллионы горожан

Москва бесплатно обеспечит прививками от гриппа миллионы горожан

Татьяна Попова

Столичные медики намерены защитить от опасного вирусного заболевания максимальное количество жителей мегаполиса

0
1536

Другие новости

Загрузка...
24smi.org