0
1798
Газета Non-fiction Печатная версия

07.12.2017 00:01:00

Дать автору по зубам и потащить в НКВД

Любовь, нищета, чистки, доносы, людоедство, молодые коммунисты и онанизм

Тэги: история, политика, сталин, советкий союз, бухарин, нквд, дневники


45-14-11.jpg
Йохен Хелльбек. Революция от первого лица: Дневники сталинской эпохи/ Авторизов. пер. с англ. С. Чачко. – М.: Новое литературное обозрение, 2017. – 424 с.

Рассматриваемые в книге Йохена Хелльбека авторы, может, не столь интересны и талантливы, но без них «народ будет неполным», говоря словами Платонова. Вот Зинаида Денисьевская, из «бывших», но страстно желающая слиться с народом и властью. Соответственно она заставляет верить себя правительственной пропаганде. Неожиданным кульбитом жизни этой старой девы становится влюбленность в молодого коммуниста Алешу, 16 годами себя моложе. Он уехал в Москву учиться, откуда жалуется в письмах на манер Белинского, что «не может перестать заниматься онанизмом». Большевики «отблагодарили» примкнувшую к ним Денисьевскую увольнением без продуктовых карточек в разгар голода 1933 года. Вскоре она умерла.

Другой герой – Степан Подлубный. Сын украинского кулака, бежавший в Москву и там начавший новую жизнь, «чужой» среди «своих». Главный сюжет его жизни – боязнь разоблачения. Ради выживания он становится сексотом НКВД, а об оставшихся в деревне односельчанах пишет так: «Половина людей вымерло с голоду... Есть масса случаев людоедства… Не знаю почему, но я этому нисколько не сочувствую. Так должно быть, чтобы легче перевоспитать крестьянскую мелкособственную психологию в нужную нам пролетарскую». Степану «повезло» – в 1939-м его все-таки арестовали, но не за политику, а за спекуляцию, так что отсидел он немного и смог в итоге стать чиновником в Министерстве здравоохранения.

Интересны дневники драматурга Александра Афиногенова 1937 года – года, когда его исключили из партии и Союза писателей и вот-вот должны были арестовать, как и его товарища Киршона. В ожидании неминуемого Афиногенов ведет дневник, в котором беседует с условным следователем НКВД, принимая априори все, что с ним могут сделать чекисты: «Цель сейчас – генеральная чистка нашего Советского дома от всей нечисти… При этой чистке, от которой вся страна вздохнет полной грудью, – неизбежно попадет кое-кому и зря». Эти строки весьма напоминают письмо Бухарина к Сталину, в котором тот оправдывает все с ним происходящее. Афиногенова не расстреляли и восстановили в правах, и он, радостный, уже готов доносить на других. Прочитав роман Каверина, ему хотелось «дать автору по зубам и потащить в НКВД всех, кто осмелится истратить такое количество бумаги на этот гнусненький роман».

Собственно, книга Хелльбека интересна подобными цитатами. Авторский же анализ тягуч и заумен. Порой он плохо знает реалии СССР, Набережные Челны для него – город на Южном Урале. Как все современные западные исследователи, Хелльбек боится однозначности и определенности. Но его дотошность, а также рассказы о личных встречах с иными из авторов дневников (еще одни психологические откровения) искупают неточности и длинноты.

Одновременно с книгой Хелльбека «Новое литературное обозрение» выпустило – третьим уже изданием – двухтомник Любови Шапориной. О советском композиторе Юрии Шапорине писалось немало, а о том, что у него имелась первая жена, знали немногие. Сейчас произведения Шапорина почти забыты, а вот дневник его жены стал историко-литературной сенсацией.

Любовь Шапорина прожила долгую жизнь, благодаря чему классическая дворянка-институтка (выпустилась из Екатерининского института) конца XIX века (чеховская «Невеста» по возрасту) оказалась на несколько десятилетий гражданкой СССР. Жизнь ее не заладилась еще до революции – выйти замуж она смогла лишь в середине четвертого десятка за студента-музыканта Шапорина, восемью годами ее моложе (ей пришлось подделать документы, омолодив себя на шесть лет, и вести до конца жизни двойной отсчет своим годам). Брак был изначально обречен ввиду как разницы в возрасте, так и в темпераменте. Шапорина была строгих моральных правил, идеалистка, муж – жизнелюб и бонвиван.

В 1928 году Шапорина вернулась с детьми из Парижа после четырех лет пребывания там – на родину, к нелюбящему мужу. И это был самый неумный поступок в ее жизни, ибо она с самого начала окунулась в «свинцовые мерзости» подсоветского существования. В конце своего пути она восклицала: «Боже мой, какая же у меня горькая и трудная жизнь!» Ее дневник – это мрачная эпопея выживания «нормального» человека среди стремительно становящихся нелюдями соотечественников в условиях людоедского режима. Записи Шапориной дают яркую картину крайней степени обнищания и оскотинивания людей. Например, вся неприглядная убогость советского быта и ад коммунального существования в этой записи 1955 года – «13-летняя девочка, очень способная, хорошая, чистая девочка» объясняет, почему неважно учится и не делает уроки: «Я могу учиться только часов с трех ночи, но я засыпаю, а у мамы больное сердце, она не всегда может меня разбудить в 6 часов утра. А вечером свет тушат в 9 часов, и, пока все мужики со своих баб не слезут, зажигать свет нельзя! Живут 4 семьи в одной комнате».

Ну и, конечно, «госстрах» с его двоемыслием, предательством всех и вся. Шапорина рассказывает и свою историю, как ее пытались завербовать в сексоты и как ей пришлось идти на компромисс. И мы понимаем, что в то время остаться вне вовлеченности в дела государства так или иначе было решительно невозможно. Система перемалывала всех: кто на свободе – доносили, кого арестовывали – писали «признания», что красочно передает Шапорина в записанных ею рассказах, прошедших пыточный конвейер.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.

Читайте также


Рок обвертеть собой иль икру, иль сало

Рок обвертеть собой иль икру, иль сало

Евгений Лесин

Елена Семенова

К 310-летию со дня рождения сатирика и дипломата Антиоха Кантемира

0
963
Их могло быть намного больше

Их могло быть намного больше

Виктор Леонидов

Русские страдания по Нобелевской премии

0
144
Любила красного, любила белого

Любила красного, любила белого

Александр Сенкевич

Римма Казакова, лирический поэт с обостренным гражданским чувством

0
75
«Катарсис» без катарсиса

«Катарсис» без катарсиса

Владимир Соловьев

Таблетки правды вам будут давать те же люди, что скармливали таблетки лжи

0
268

Другие новости

Загрузка...
24smi.org