0
4130
Газета Антракт Печатная версия

01.12.2006

Токовая терапия Теодора Курентзиса

Тэги: курентзис, музыка


курентзис, музыка Теодор Курентзис: «Только когда я вижу в глазах моих музыкантов переживание, я могу быть уверен, что мы приближаемся к музыке, к тому, что она есть на самом деле».
Фото Александра Шалгина (НГ-фото)

Теодор Курентзис родился в 1972 году в Афинах. С четырех лет обучался игре на фортепьяно, с семи лет – на скрипке. Окончил одновременно теоретический факультет и факультет струнных инструментов Греческой консерватории. В 1990-м стал главным дирижером «Musica Aeterna Ensemble» в Афинах, затем продолжил учиться дирижированию в Санкт-Петербурге, у профессора Ильи Мусина, который в одном из интервью сказал: «У меня были талантливые ученики – Юрий Темирканов, Валерий Гергиев и один гений – Теодор Курентзис». С 2004 года Курентзис – главный дирижер Новосибирского театра оперы и балета. На проходившем недавно фестивале современного искусства «Территория» он дирижировал тремя музыкальными произведениями на тему заупокойной мессы «Lacrimosa», которые были заказаны им современным композиторам.

– Вы достаточно молодой человек, почему вас интересует тема смерти?

– Смерть сопровождает человека с первого дня его рождения. У меня есть такой дар памяти – я помню все события своей жизни с момента, когда мне было всего десять дней. Я помню, что надевала моя мама, когда мне было полгода┘ Помню, какие произведения Шуберта она играла, когда мне исполнился год. Я помню, что меня не было. Помню, что меня не будет. Память помогает почувствовать события, которые произошли или произойдут.

Если бы смерть не существовала – мы бы выглядели хуже. Смерть, с одной стороны, – враг, но с другой – необходимая часть жизни. Без смерти человек не смог бы совершенствовать свою душу, не старался бы стать лучше, не старался бы побеждать болезни и войны┘ Смерть – это возможность самоусовершенствования.

Вот, к примеру, вас изолируют на какую-то планету, находящуюся далеко от Земли. А на Земле остался близкий вам человек. Потом его не станет. Но вы не почувствуете боль. Так же, как не чувствуете сейчас боль за смерть вашего далекого прапрапредка, которого наверняка убили в какой-нибудь войне. Хорошо это или плохо, но его жестокая кончина сейчас вас не трогает, хотя без его существования не было бы вас┘

– Почему же меня это не трогает?

– Трогает, но интеллектуально, согласитесь┘ Боли, сильного душевного страдания вы не испытываете. А вот если бы это случилось в Москве три года назад – вы бы страдали до сих пор. Отстраненность от трагического события во времени и пространстве «подавляет» земные чувства. Все, что человек физически ощущает, даже наша сентиментальность, расположено в хроносфере. Если удалиться на расстояние десяти миллионов лет от смерти наших близких – мы перестанем страдать.

Страдание – это физическая величина. И как все физические величины наши чувства имеют объем, массу┘ Это тяжелые вещи. Чтобы уйти от земных инстинктов к универсальному состоянию любви, которому неведомы законы тяжести этого света, мы стремимся отрешиться от жизненной логики. От пространства и времени. Иначе говоря, мы подсознательно хотим умереть (не видеть, не чувствовать – или видеть и чувствовать, но как-то иначе). И для этого у нас есть искусство. Оно уничтожает тяжесть земных ощущений, страданий┘ Наверное, поэтому искусство – божественный подарок человечеству.

Вот еще пример: любить девушку, которая тебя ненавидит, и благодарить ее за то, что она тебя ненавидит. Этот алогичный «вздох» души и есть начало искусства. Любить своего врага как друга – так нелогично, но именно это настоящее искусство. Искусство человека.

– «Lacrimosa» – место, на котором обрывается «Реквием» Моцарта. Как вы считаете, он предчувствовал свой близкий конец?

– Предчувствовал он свою кончину или нет – не важно. Что касается «Lacrimosa» – там есть странное ощущение смерти как романтического праздника. «Lacrimosa» – как сеанс гомеопатии для зрителя: «Я вам дам немного смерти, и вы потом почувствуете себя легче».

Если говорить о Малере, о его «Песне о земле», то это произведение связано с очень важным моментом – с прощанием. Когда теряешь – ощущаешь большой удар, странную тоску и странную радость. Боль. Прощание – это момент, когда рождаются большие произведения. Когда теряешь или ждешь – происходит рождение искусства. Счастливые поэты пишут плохо. Когда у поэта все есть – он слишком полноценен, я бы сказал, слишком тяжеловесен для настоящего искусства.

Музыка, поэзия – это вид протеста или молитвы. Мы протестуем, когда лишены свободы, когда лишены любимой. Мы – неполноценны, мы похожи в моменты расставания с кем-то или чем-то на женщину с отрезанной грудью. И мы молимся, взываем к Всевышнему, чтобы избавиться от этой неполноценности. Когда поэт чувствует себя полноценным – искусство ему не нужно и он искусству не нужен. Его поглощает жизнь, и в этой жизни нет ни грамма смерти, ни грамма того предощущения Вечности, которое рождает великое искусство. Может быть, я в чем-то противоречу себе, но ровно настолько, насколько жизнь противоречит смерти. И наоборот.

– Многие считают, что Моцарт был легкомысленным человеком. А что думаете вы?

– Моцарт был очень глубоким, очень страдающим человеком. Это мученик. Он выражал свою сумасшедшую глубину не через философские трактаты, а через абсолютную красоту – через свою музыку. Еще не родился более совершенный музыкант и поэт, чем Моцарт! Разве что Иоанн Дамаскин, но он святой.

– Как вы думаете, почему Церковь не канонизировала Моцарта?

– Потому что прямого отношения к религии он не имеет. Он имеет прямое отношение к Красоте. Ужасно, но мы даже не знаем, в какой могиле он похоронен. Его бросили в одну яму с бродягами. Только собаки были на его похоронах. (Неожиданно вскакивает.) А вы знаете, где живет истина?

– Я для этого слишком прозаичный человек.

– Не нужно читать Хайдеггера, Канта или Фуко, чтобы ощутить истину. Достаточно послушать Моцарта.

– Вы мрачный человек?

– Я очень меланхоличный человек. По знаку зодиака я – Рыба. Я типичный представитель этого знака.

– Вы говорите, читаете и пишете на нескольких языках. Это помогает в дирижерском искусстве?

– По крайней мере не мешает.

– Джорджо Стрелер, великий режиссер, считал, что репетировать надо в четыре-пять утра. Тогда, по его словам, человек теряет связь с реальностью, находясь между сном и явью, и способен рождать гениальные идеи.

– Я люблю репетировать с утра до ночи. И не люблю давать концерты.

– Почему?

– К сожалению, я иду дальше зрителя в ощущении Малера, Моцарта┘ Человек, пришедший на «Lacrimosa», не может меня догнать. Он отстает от моего понимания искусства. От моего погружения в музыку.

– Вы сноб?

– Нет. Просто я пятнадцать лет изучаю Малера как музыковед. Все эти годы я сверял множество версий сделанных им нотных записей, исправлял ошибки, «внесенные» временем. Я жил Малером много лет, питался его музыкой...

Я всегда живу той музыкой, которую исполняю. И своих музыкантов заставляю жить музыкой с утра до ночи. Нельзя за две или три репетиции сыграть хорошо. Они приходят ко мне даже ночью, я индивидуально занимаюсь с каждым из них. Я их гид. Я предлагаю пройти со мной большой и сложный путь погружения в мир композитора, в мир искусства. Надо блестяще знать музыку, которую играешь, чтобы ее услышать.

Музыкальная индустрия, все записи, которые существуют, – это что-то среднее. Это условность, которую делает человек за одну неделю. Все чистенько. Слаженно. А музыка – это совсем другое. Не люблю формальность. Я хочу войти в «косточки» произведения, в его дух – для этого надо много времени. И главное, чтобы не только я проникся духом музыки, но и все мои музыканты ощутили ее ткань, ее «аромат». Только когда я вижу в их глазах переживание – я почти уверен, что мы приближаемся к музыке, к тому, что она есть на самом деле.

Эдгар По сказал: «Моя любовь находится глубоко в земле, поэтому я должен плакать один». Мы одиноки, но мы едины в сочувствии. Мы должны сочувствовать друг другу в том, что мы одиноки. Совместное погружение в музыку – это сочувствие┘

– Что вы ощущаете перед концертом?

– Вдруг что-то случится и после концерта ничего не будет – даже жизнь может внезапно исчезнуть.

– Атомный взрыв?

– Все что угодно! Поэтому давайте сыграем! Я говорю об этом своим музыкантам, и тогда начинается праздник духа и музыки!

– Чем вы увлекаетесь, кроме музыки?

– Пишу стихи. Кое-что из того, что я написал, уже опубликовано в Греции. Пытаюсь писать книгу о дирижировании. Хочу объяснить, что дирижирование – на девяносто процентов – психическое воздействие и на зрителя, и на оркестрантов. Пытаюсь изменить само понятие о дирижерском искусстве. В дирижировании должна быть какая-то энергия! Жест должен излучать огромный ток. Не`важно, что там с крещендо... Главное, какова сила тока, которую ты бросаешь в сторону музыкантов и, опосредованно, в зал! Я не дирижирую, как многие: «Смотри на меня! Я тебе покажу, где и как играть!» Нет. Мы с музыкантами играем вместе. Мы идем в одну сторону. Музыка затягивает – это психическое воздействие звука. Если ты идешь за ним – ты обязательно излучаешь ток на публику. Все это я стараюсь делать.

– Публика вас понимает?

– Есть люди, которые не любят то, что я делаю. Смеются┘ Обидно слышать, что я «вышел и устроил балет перед аудиторией».

Но основная сложность в том, что когда ты показываешь самые чистые места самого себя – впускаешь зрителя в святыни святых, – они в этот момент пишут эсэмэски┘

– То есть духовно «обнажаться» перед аудиторией не стоит?

– К сожалению или к счастью, но только так можно играть настоящую музыку.

Я часто слышу: «Устроил эффектное представление! Какой идиот!» А мне иногда становится плохо, когда я изучаю новое произведение. Я даже в обморок падаю. Правда, идиот? (Грустно улыбается.) Очень больно жить и страдать той музыкой, которую играешь. И когда репродуцируешь свое переживание через жест – я уверен, многим становится легче. Но большая часть зала эсэмэски пишет┘

– Ну, некоторые зрители на ваших концертах в обморок падают. И на спектаклях Анатолия Васильева такое тоже часто случается. Кстати, такая реакция зрителей – это нормально?

– Когда зритель идет за тобой, в этом путешествии иногда падает атмосферное давление – и зритель теряет сознание. Это нормально.

Я с музыкантами тоже путешествую, и когда мы понимаем другу друга абсолютно – мы замолкаем. И долго сидим рядом. Даже не разговариваем. А потом надо обязательно напиться! Иначе невозможно выдержать все это напряжение!

– Что пьете?

– Вино.

– Теодор, я слышала, вы хотели стать монахом?

– Пробовал на Афоне. Но понял, что не достоин им стать. Тот, кто не может быть хорошим мирянином, не станет хорошим монахом. Я старюсь быть хорошим мирянином. Но что-то не очень получается┘

– От чего вы устали больше всего?

– Я устал делиться с людьми, которые совершенно ничего не понимают в настоящем искусстве. Мне хочется, чтобы на моих концертах было 15–20 человек, но они бы понимали и чувствовали, что происходит. По-настоящему!

– Вы категоричны. У каждого, кто пришел на ваш концерт, – своя истина!

– Это ошибка. Истина одна. Но у каждого свой подход к ней. Если человек познакомится с музыкой более близко, он станет счастливее, богаче. Важно понять, что музыка – не самоцель. Это способ стать более совершенными.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.

Читайте также


Спирт крепок, ягода отборна

Спирт крепок, ягода отборна

Елена Семенова

На 75-летии «Нового журнала» звучали стихи поэтов «Гудзонской ноты»

0
169
Время Адвента

Время Адвента

Диана Видра

В предрождественские дни Вена благоухает гвоздикой и корицей

1
910
Что объединяет Джона Леннона, Леди Гагу и футбольный клуб «Боруссия»

Что объединяет Джона Леннона, Леди Гагу и футбольный клуб «Боруссия»

Вера Степановская

Почему рояли Steinway популярны у звезд музыки и не только

0
715
Я умру в 37 лет

Я умру в 37 лет

Елена Семенова

Евгений Таран

На чтениях «Они ушли. Они остались» добрались и до рок-поэзии

0
600

Другие новости

Загрузка...
24smi.org