Анна Чепурнова
Лир в спектакле существует в двух лицах – в человеческом и кукольном обличье. Фото Ольги Кузякиной предоставлено пресс-службой театра
В театре «Шалом» Яна Тумина поставила «Лира» c худруком Олегом Липовецким в главной роли. Премьера получилась о переоценке ценностей и обретении смысла жизни в трудные времена. А еще спектакль стал оммажем легендарной постановке шекспировской трагедии 1935 года Государственного еврейского театра (ГОСЕТ), наследником которого считает себя нынешний коллектив.
Вначале на сооружение под белым полотнищем, очертаниями напоминающее не то здание, не то крепостную стену, проецируется изображение главы ГОСЕТ и исполнителя роли Лира Соломона Михоэлса. Звучат его слова о собственном «раздвоении» на сцене, когда он, с одной стороны, занят ролью, а с другой – оценивает создаваемый им самим образ.
Как бы иллюстрируя это высказывание, во время передачи власти дочерям появляются два Лира: один – кукольный, приводимый в движение Корделией, другой – исполняемый Олегом Липовецким – произносит текст, сидя чуть поодаль. Актер как будто наблюдает за своим персонажем. Но напрашивается и другая аналогия. Сам король наслаждается ролью властительного отца и устроенным им зрелищем: заверениями дочерей в их преданности. Но после скупых слов младшей Лир резко перестает любоваться собой. Актерство заканчивается, кукла падает, и на первый план стремительно выходит человек – встревоженный, разочарованный, уговаривающий любимое дитя, пока не поздно, исправить ее ошибку.
С самого начала зрителям дают понять, что герой Липовецкого здесь не только Лир, но и режиссер, ставящий шекспировскую трагедию с самим собой в главной роли. И посреди напряженного монолога он вдруг может воскликнуть как бы в сторону: «Хороший ведь текст, да?!» Но ощущение, что перед нами – не король, а кто-то, играющий его, снижает накал эмоций. В результате недавняя постановка самого Липовецкого пьесы Горького «Последние» кажется более страстной, чем нынешний спектакль по мотивам трагедии Шекспира.
Лир в исполнении Олега Липовецкого выглядит витальным харизматичным мужчиной в самом расцвете сил. И это мешает почувствовать жалость к персонажу даже в сцене бури – с трудом верится, что такой король не сможет отыграть все назад.
Все три дочери похожи на отца – сильные, выносливые, адаптивные. Никакого намека на кисейных барышень нет и в помине – видимо, к трудным временам здесь все привыкли.
Правда, актрисы, играющие двух старших дочерей, и исполняющая роль младшей Элизабет Дамскер существуют как будто в разных регистрах. У правдивой и немного печальной Корделии – надбытовое существование, слегка идеализированный образ. Она носит за плечами ящик с куклами и показывает вставные кукольные новеллы – например, о сватовстве к ней герцога Бургундского и короля Французского (в человеческом обличье эти персонажи не появляются).
Зато ее сестры очень даже земные, крепко стоящие на ногах и насквозь порочные. Гонерилья (Елизавета Потапова) еще до влюбленности в Эдмунда изменяет мужу со своим слугой Освальдом. Регане (Алина Исхакова) беременность не мешает мучить в тесной клетке Кента и расправляться с Глостером. Кажется, что к жестокости окружающей жизни ребенок в этом мире привыкает еще в утробе матери.
Здесь очень не хватает любви, возможно, поэтому Лир и хочет услышать от дочерей ее слова. А еще он желал бы вечно царить над ними, даже передав им все свои полномочия. И когда этого не происходит, в его душе начинается буря. Визуально ее передает Шут короля (очень выразительная гротесковая роль Евгении Романовой), катающийся по сцене в конвульсиях и выкрикивающий: «Я не дам себя свергнуть! Любите меня!»
В начале Лир полон осознания собственной значимости, но по мере развития действия он ее теряет и все чаще задается вопросами «Кто я?» и «Кто вы?!» по отношению к дочерям. Постепенно происходит переосмысление ценностей.
Другой отец, граф Глостер (Дмитрий Уросов), кажется гораздо более хрупким физически, но здраво смотрящим на происходящее (за исключением событий в его собственной семье). Чего стоит одно только горестное восклицание Глостера про Кента о том, что он изгнан за правду. Да и мало ли таких изгнанников во все времена?! А в спектакле знак лишившихся дома скитальцев – бросовые черные дождевики, их надевают и сам граф, и оклеветанный Эдгар. Эта общая деталь гардероба роднит отца и сына, когда они встречаются вновь.
И на протяжении всего действия сбываются слова Глостера про то, что «любовь охладевает, дружба гибнет, братья восстают один на другого». Сейчас, когда полмира охвачено хаосом, все это кажется актуальным.
В декорациях с самого начала по краям сцены решетки – как символ несвободы. За одной из них музицирует актер Евгений Овчинников, в программке указанный как «диджей Уильям». Другой не шекспировский персонаж, которого мы видим почти весь спектакль, обозначен как «хранитель Витя» (Светлана Свибильская) и похож одновременно на реквизитора и помрежа. Он занимается костюмами актеров, подает им реплики, что-то комментирует. А еще спектакль словно прошит цитатами об актерской профессии и театре, а иногда здесь даже возникают шутки на эту тему. Но при этом действие порой кажется недостаточно динамичным. Такое ощущение усиливается во втором акте, несмотря на интересные звуковые и визуальные эффекты.
Словом, заявленная о себе вначале тема «театра в театре» возникает лишь изредка, и отнюдь не все ее проявления кажутся оправданными. Но в финале она вновь ярко заявляет о себе.
Лир и Корделия остаются вдвоем, и король проникновенно говорит ей, что в заточении они вместе переживут все невзгоды. Но поскольку в это время герои рассматривают небольшой макет декорации к спектаклю, подсвеченный в абсолютной темноте, создается впечатление, что слова персонажа все-таки не о тюрьме, а о таком прибежище от нарастающего абсурда окружающей жизни, как театр.
