Мама

ВОПРОС "с чего начинается Родина?" очень мучил Иосифа Кобзона по радио и учителей русского языка в школе с их бесконечными сочинениями на эту тему. Люди, не склонные к патетике и абстракциям, часто не могли понять, кто она такая и как выглядит. Пыхтя над разлинованными листками в пыльных классах, ученики, все как один, представляли себе сильную волевую женщину с военного плаката. В глазах ее проступали выстраданные боль и скорбь. Губы были сжаты. Брови сдвинуты. И лишь съехавший на плечи платок да предательски выбившаяся из-под него прядь волос выдавали те страдания и унижения, которые ей пришлось испытать, чтобы прийти и протянуть руку за помощью. Родина-мать зовет.

Этот образ, плотно засевший в массовом сознании, обрел свое второе воплощение в кинематографе и был связан с именем конкретной актрисы - Нонны Мордюковой. Ею сыграно много ролей - от Катерины в "Грозе" до начальницы жэка в "Бриллиантовой руке" - но все ее героини смотрели на зрителя тем же строгим волевым взглядом, что и безымянная женщина на военном плакате. Это сходство стало ключевым для последней работы актрисы - в фильме Дениса Евстигнеева "Мама". Роль Овечкиной в исполнении Нонны Мордюковой превращается в персонификацию страны, собирающей по крупицам свое разрушенное семейство в надежде замолить вину перед обманутыми сыновьями. Поэтому неудивительно, что читатель, открывающий книгу воспоминаний "Не плачь, казачка" ожидает увидеть в ней ответ на вопрос в школьном сочинении┘

И ответов на него эта книга дает с избытком. Первые строки "Казачки" свидетельствуют, что актерское амплуа Мордюковой тесно связано с ее литературным стилем и ее проза - это проза ее героини. Ощущение "настоящности" такой словесности пробирает до костей, да так, что никаких сомнений быть не может: вот такая она, русская душа, родилась на Кубани, во время голода и коллективизации, пережила войну, работала в колхозе, потом приехала на товарняке в Москву, чтобы учиться на актрису┘ Суть подобных "простых историй" в том, что их невозможно подделать, как невозможно подделать тот таинственный диалект, на котором гутарят герои этой книги.

Удивляет то, что собственно кинематографические воспоминания занимают в ней ничтожно малое место - и весь мир неуютного "локтястого" города уступает перед поэзией сельской Кубани. Внимание кружит, словно по спирали, центром которой являются воспоминания о родной станице, что позволяет повторно описывать знакомых людей, вещи, события. Мало-помалу в этот круг включается все больше деталей, а само движение мысли расширяется до бесконечности, стараясь затронуть судьбы людей малознакомых. И чем больше отстраненность автора от своих персонажей, тем более поэтичен их образ, а схваченная парой абзацев история проступает во всей своей уникальности. Так на страницах книги возникают образы костюмерши Райки, полюбившей своего суженого в тюрьме за голос за ограждением и "по голосу" узнавшей его фотографию, или Доли Фамилькиной, подброшенную слепой бабке нелюбимой снохой. Та сироту не жаловала, била прихватом, не кормила и называла "долей горемычной". В документах так и записали, а фамилию придумали.

Нить повествования то и дело прерывается, чтобы дать место двум-трем описаниям, способным ухватить дух времени лучше череды дат и фамилий. Некоторые из них настолько лаконичны и совершенны, что просто не могут не запомниться. Например, такое: "На разрушенных войной в пух и прах просторах удерживалось много печных труб. Тянут они свои шеи к небу, обнадеживают. Люди подходят, затапливают, греют кипяток - это алтарь, это возрождение".