Игорь Яркевич
Игорь Яркевич и Егор Радов.
Фото из архива Егора Радова
К моему полному стыду и сожалению – смерть Егора стала характерной для той ситуации, в которой оказались герои 90-х. В том числе и, конечно же, сам Егор. Я его знал примерно года с 92-го, он уже печатался, и во многом наши ситуации были похожи. Он, как и я, висел между небом и землей. С одной стороны – быстро пришедший успех, с другой – полное непонимание, что с этим успехом делать и как его присобачить к книжному рынку.
Не думаю, что мы были близкими друзьями. Но, как солдаты, чьи окопы находятся рядом, часто забегали пообщаться, выпить сто граммов боевых, узнать свежие новости... Немного поплакать друг другу в жилетку. И затем снова – по своим окопам.
По-моему, Егор в своей прозе описал абсолютно новый для русской литературы опыт. Опыт нахождения «на той стороне сознания». На Западе, например, были и Олдос Хаксли, и Уильям Берроуз, и так называемые наркотические революции. И вообще: все отношения с наркотиками стали для западной культуры – традиционными, но для русской ситуации это был опыт принципиально новый. И Егор не побоялся этот опыт описать. Причем к физиологическому результату своих отношений с наркотиками он относился резко отрицательно. Этот опыт очень плохо сказался на нем.
Егор – писатель, который вел себя предельно мужественно, в том числе и тогда, когда ситуация изменилась, когда он стал почти неприемлем для книжного рынка.
У него хватало сил и на то, чтобы писать новые тексты, и на болезнь, и даже на преодоление этой болезни.
Слава богу, рядом с ним были женщины, которые его любили, – их судьба, увы, сложилась трагично. Слава богу, с ним рядом была его мама – Римма Федоровна Казакова.
И хочется верить, что настоящее прочтение Егора еще впереди, что в русской литературе XXI века он займет свое место.
