О семейном опыте воспитания и школьной дружбе

Борис Ананьев в начале научного пути, 1930-е.  Фото с сайта www.npsyj.ru

Изучая конкретные ленинградские семьи, Ананьев пришел к выводу, что учебные успехи детей прямо зависят от активной занятости родителей вопросами образования своего ребенка. Сегодня это положение кажется очевидным, однако в 30-е годы прошлого века в СССР оно не отвечало официальной позиции. Доведение и внедрение коммунистической идеологии в сознание ребенка отводилось коллективу советской школы. Власть опасалась семейного опыта, нажитого при капитализме.

Борис Ананьев начинает статью с тезиса: «Семья разделяет со школой ответственность за воспитание подрастающего поколения, за воспитание советского гражданина», поскольку благодаря обучающей связи в семье дети учатся личной жизни на примере жизни своих родителей. Ученый отстаивал важность семейных ценностей, тогда как, согласно официальной идеологической доктрине, нового советского человека должны воспитывать школьные и рабочие коллективы.

Новаторским было и изучение особенностей школьной дружбы. Ананьев доказывал, что дружба оставляет неизгладимый след в биографии человека, влияя на формирование отношений к другим людям. И в этом тоже был диссонанс с официозом: в стране разворачивались поиски «врагов народа», а ученый публично призывал воспитывать у детей дружеское отношение к окружающим. На фоне репрессивных практик агитировал за воспитание у детей отношения к человеку как самому ценному капиталу общества.

Ананьев в статье поддерживает позицию Михаила Кольцова (арестован в 1938 году, позже расстрелян), критиковавшего школьную систему за «администрирование и назойливую «опеку» наших ребят». 

Отстаивая на газетных страницах важность учета своеобразия детей, Борис Ананьев не знал, что буквально через три месяца, в июле 1936 года, выйдет печально известное постановление ЦК ВКП(б) «О педологических извращениях в системе Наркомпросов». В этом документе идеи развития индивидуальных особенностей детей будут отвергнуты. В постановлении педологам вменялась в вину: «практика ложных научных экспериментов и проведение среди школьников и их родителей бесчисленного количества обследований в виде бессмысленных и вредных анкет, тестов».

История подтвердила правоту ученого: сегодня законы об образовании защищают индивидуальность ребенка, в каждой школе работают психолог и социальный педагог.

Дипломатичное отношение к происходящему позволили Борису Ананьеву пережить сложные времена. Он даже возглавил отдел психологии Бехтеревского института и продолжил научные исследования, в частности, по восприятию человеком объектов на расстоянии. Эти наработки оказались чрезвычайно востребованы с началом войны: Борис Герасимович возглавил научную группу местной противовоздушной обороны Ленинграда по военной маскировке. Под его руководством группа психологов и архитекторов разработала методы маскировки, приводящие к зрительному искажению и имитации объектов. Исследователи поднимались на колоннаду Исаакиевского собора и с высоты птичьего полета оценивали эффективность маскировки блокадного города.

Вклад в защиту города был высоко оценен: в 1944 году беспартийному Ананьеву доверили идеологический проект – создать кафедру общей психологии в Ленинградском государственном университете. Вместе с учениками он начал новый этап развития психологии в Ленинграде. Позднее Борис Герасимович стал основателем, деканом факультета психологии ЛГУ, основателем и главой Ленинградской психологической школы.

Человек, его развитие, воспитание и обучение были главными научными интересами Ананьева. Руководя факультетом психологии и НИИ педагогики (институтом образования взрослых), будучи «идеологом» Научно-исследовательского института комплексных социальных исследований, Борис Ананьев внес огромный вклад в так необходимое сегодня человекознание.

В 1935 году вышла очень важная для системы образования монография Б.Г. Ананьева «Психология педагогической оценки». В 1968 году он опубликовал монументальную монографию «Человек как предмет познания».

Оценивая свой опыт, Ананьев говорил: «Война определила мою жизнь. Это была уже не по книгам пройденная психология. Для меня стало ясно, что человек может на максимуме. Я увидел скрытые резервы, о которых мы обычно не подозреваем. Я понял: нет более великой проблемы, чем проблема человеческих возможностей. Я понял: человек может всё». 

 Санкт-Петербург