Архаист из глубинки

Работал он всю жизнь, до самого недавнего времени, когда начал сильно болеть. Писал много, к писательству относился как к тяжелому и рассчитанному на привычное, подготовленное дыхание физическому труду, наподобие крестьянской пахоты или ремесленного мужского занятия, например, плотницкого дела. Несколько лет назад в одном интервью сказал, что ему нравится проза Михаила Кураева, и добавил: "Кураев теперь в самый мужицкий рабочий возраст вошел, пускай еще пишет".

После Великой Отечественной войны, в которой Астафьев участвовал, он жил в Перми. Потом учился на Высших литературных курсах, в 1969-м переехал в Вологду. В литературных кругах говорили: переехал потому, что пермское издательство не могло "переварить" его производительности; Астафьев своими текстами перекрывал выделенные на него лимиты. Тем, кто читал, понятно: не графомания, но просто истовое, непобедимое стремление разрабатывать тему, не останавливаясь.

Всю жизнь возвращался к одним и тем же темам - автобиографическим. Детство в Сибири ("Последний поклон", "Ода русскому огороду"), война (от "Пастуха и пастушки" до "Прокляты и убиты"), послевоенный голод и неприкаянность. Герои могли быть другими, непохожими на "Астафьева там и тогда", но темы, обстоятельства, места действия, воздух - только из памяти. Проза все время мерцала на грани лирики - вплоть до совсем уж личных стихотворений в прозе (цикл "Затеси"). В статьях, предисловиях, интервью разных лет Астафьев постоянно говорил: то, что вошло глубоко - в душу, в само физическое существование, - не отпускает, возвращается, требует назвать, расширить, открыть смысл. "...Боль за близких людей, живых и мертвых, воскресла", - говорил он о замысле повести "Последний поклон", но не только о ней. Чем дальше жил, тем больше было возможности - с отменой цензуры - показать эту боль, избавить ее переживание от риторики, открыть подлинный масштаб катастрофического, трагического мировосприятия. Так появилась поздняя военная проза.

Астафьев писал прозу, но - как много раз писали критики - его сознание по сути было поэтическим: вспомнить хотя бы неомифологическую "Царь-рыбу". Его литературное миропонимание было столь же многослойно и разносоставно, как миропонимание множества тружеников, образованных и не очень, рассеянных по русским деревням и далекой провинции: в нем оказались соединены глубинная архаика и недоверчивость с терпеливым и мучительным проникновением в то, что происходит с человеком в истории. Он воспринимал себя как одного из многих - и это было для него органично. Такое самоосознание не вполне изменили даже Государственные премии СССР и РСФСР, а также множество других, им полученных.

Его воспринимали как одного из важнейших авторов "деревенской", новокрестьянской прозы - "онтологической", как ее когда-то назвала Галина Белая. И правильно, и неправильно: позднее творчество Астафьева подтвердило, что путь у него был отдельный. По сравнению с "деревенщиками" он был наиболее личным, наиболее лирическим - только лирика у него раздвинулась до размеров эпоса. Ровно поэтому и стала эпосом: он - один из многих, и если начал говорить о себе как о солдате, то не менее важны и те солдаты, что воюют рядом, и те, что на других фронтах.

Поэтому, может быть, Астафьев и оказался единственным из числа "деревенщиков", кто не стал идеологически ангажированным националистом (если не считать нескольких его ксенофобских выступлений середины и конца 80-х); однако близкий в некоторых отношениях Астафьеву Федор Абрамов не дожил до перемен, умер в 1983-м, - а то, судя по дневникам Абрамова, Астафьев был бы не один в своей независимой позиции. Окончательно он "определился" в начале 90-х; после выступлений ультраправых в Красноярске говорил в интервью для радио: "Я на войне с ними бился, с чего бы мне теперь их поддерживать?" Поэтому - потому что прошлая личная боль вторгалась в письмо, оказывалась неотвязной, требовала ответа.

Астафьев не поддерживал безоговорочно позицию властей, хотя на него ссылались как на безусловный авторитет, а Борис Ельцин ездил "на поклон" к Астафьеву в сибирскую деревню во время предвыборной кампании 1996 года. Астафьев по-прежнему говорил за разных людей и видел в жизни разное: и хамство провинциальных нуворишей, и то, что люди стали жить намного лучше, а жаловаться - намного больше. От неуверенности, конечно, от непонимания нового места в жизни. Астафьев эту неуверенность в людях хорошо знал - и сочувствовал им, и спорил. К новациям в литературе относился осторожно, многого не принимал (например, на дух не переносил Венедикта Ерофеева, отказывался воспринимать его метафоричность), но все равно ценил новые возможности свободы, с интересом общался с литературной молодежью.

Он был признан и в советское, и в постсоветское время, но, несмотря на должности (с 1975-го - член правления, с 1990-го - секретарь правления Союза писателей РСФСР), никогда не воспринимался как функционер. Не стал рупором власти - ни в старое, ни в новое время. Потому что - как всякий крестьянин и ремесленник - привык рассчитывать только на свои руки и свой разум.

Вот уж кто был готов к частной собственности на землю. Астафьев был просто неотделим от того мира, где человек чувствует личное достоинство, потому что трудится на своей земле. Был неотделим даже в те времена, когда этот мир был уничтожен, казалось бы, безвозвратно, и даже тогда, когда личное пространство человека сжалось до размеров плащ-палатки и угла окопа или нар в теплушке. Всегда. Его куском обработанной, вспаханной и засеянной земли стала та часть русской литературы, которую он создал. Осмысление своей жизни в составе народа - разного и по-разному живущего - стало для него трудом, в котором человек зависит только от самого себя.