Гофман еще натворит

«Сказки Гофмана» – одно из самых загадочных сочинений в музыкальной истории. Слушая эту оперу, многие не верят, что она написана Жаком Оффенбахом, имя которого ассоциируется с расцветом фривольной и поверхностной парижской оперетты. Но именно «Сказки Гофмана» заставляют по-иному взглянуть на фигуру автора «Парижской жизни», «Орфея в аду», «Прекрасной Елены» и «Периколы», увидеть в нем не только блестящего мастера бессмертных шлягеров, но глубокого, парадоксального философа, воспринимающего мир сквозь призму горькой иронии и гротеска.

«Сказки Гофмана» – редкая гостья на оперных подмостках. Причины тому – невероятная трудность вокальных партий, помноженная на сложности театрального воплощения. Тем ценнее попытка, предпринятая Венской государственной оперой. Кому как не одной из лучших музыкальных трупп мира идти на штурм вершины, годами неприступной для многих театров?

Для постановки оперы Оффенбаха была собрана интернациональная команда во главе с опытным дирижером венгерского происхождения Михаэлем Халлашем, выдающимся режиссером Андреем Шербаном и сценографом Ричардом Хадсоном.

Фантасмагории Гофмана воплощены в виде образов, где все искривлено, искажено и преувеличено. Перед нами увиденное глазами человека XIX века начало пугающей и бездушной эры машин, вытесняющих и подавляющих людей, – механическая кукла, поющая почти неисполнимые виртуозные пассажи под аккомпанемент арфы, которая играет сама по себе с помощью боксерских перчаток (первое действие); медицинские инструменты, напоминающие скорее орудия пыток, и огромные склянки с жидкостями ядовитых цветов, которые убивают, вместо того чтобы лечить (второе действие); стол для карточной игры, разросшийся до размеров всей сцены (третье действие)┘

Как наивно выглядят все эти страхи и фобии сегодня, в эпоху глобальной сети и «Матрицы», – и тем острее воспринимается страшное пророчество, заключенное в прозе Гофмана и музыке Оффенбаха.

В этом зыбком и почти нереальном мире подлинными остаются лишь страсти и страдания героев, за которыми, словно за рыбками в аквариуме, сверху пренебрежительно наблюдает равнодушная толпа (хор, расположенный над стенами декораций). Музыка побуждает солистов существовать на пределе их возможностей и темперамента. Однако чем труднее вокальные фиоритуры, чем острее сценические ситуации (зачастую требующие от актеров не только мастерства, но и физической выносливости), тем легче справляются с ними Маркус Хаддок (Гофман), Франк Феррари (его вечный антагонист, дьявол-искуситель: Миракль, Линдорф, Коппелиус), Джейн Арчибальд (Олимпия), Химина Иван (Антония), Надя Крастева (Джульетта)┘

Этот спектакль можно было бы назвать почти идеальным – настолько выверены в нем баланс музыки и театра, звучание солистов, хора и оркестра, – если бы не эпилог. Седой и измученный Гофман, сидящий в одинокой обшарпанной комнате, слышит от своих муз, что страдания, пережитые художником в жизни, переплавляются в его сочинения. В порыве вдохновения он кидается к столу. На пол летят исписанные листы, музы подхватывают их, кружась в танце┘ Тут кончается театр, и начинается театральщина. Жаль, что талантливому и опытному режиссеру здесь изменили вкус и пронизывавшая все действие ироническая интонация.