Елизавета Авдошина  |
| Комедия маленького человека. Фото предоставлено пресс-службой фестиваля |
Театр Северной Европы доезжает до Москвы гораздо реже, чем, скажем, английский, французский или немецкий. Королевский драматический театр Швеции (Dramaten) – почти ровесник нашему Александринскому, тот самый, при котором училась Грета Гарбо, где рубеж веков прошел под знаком драматургии Августа Стриндберга, а вторая половина века – с именем Ингмара Бергмана. С последним как раз и успел поработать Геста Экман – руководитель постановки «Суфлер», который помог выстроить самостоятельный моноспектакль Андреасу Ольссену – актеру и драматургу, только вступившему на старейшую сцену Швеции. Задумку спектакля актер вынашивал еще со студенческой скамьи, он же написал и одноименную остроумную пьесу, где, как и положено жанру «театр в театре», появляются герои Шекспира, Мольера, Чехова и самый близкий лирическому герою персонаж мировой сцены – идеалист и романтик Сирано де Бержерак.
«Суфлер» – это исповедь безымянного театрального служащего, профессионального «шептальщика», в чьи обязанности входит подсказывать актерам текст пьесы во время спектакля или репетиции, как все прекрасно помнят. А еще все думают, что суфлер – этакий атавизм театрального искусства, давно оставшийся в прошлом, где-то в шекспировском «Глобусе». «Ничего подобного», – утверждает обаятельный весельчак Ольссен, сумевший превратить социальную драму маленького человека в искрящийся перевоплощениями одиночный стендап, своеобразный гимн театру. До самого финала «Суфлер» – это горестная констатация собственной ненужности (на фоне яркой энциклопедии театральных типажей) в борьбе за высшие ценности театра – первозданности текста, чистоты игры актеров, торжества фантазии.
Андреас Ольссен – комедийный актер, поэтому пародийные интермедии особенно удаются, когда он изображает напыщенного гнусавого актеришку, выбившегося в премьеры театра, директора – милейшего гуманиста в попугайского цвета джемпере или грациозную примадонну, дымящую, как паровоз, травяными сигариллами и неловко забывающую в самый ответственный момент реплики Елены Андреевны из «Дяди Вани». Актер, кстати, тут же обдает дымом этих сигарилл зрительный зал. Вообще, весь спектакль построен на игре с театральным натурализмом. А истории из жизни нашего, хоть и выдуманного, современника, напоминают сюжеты великих пьес прошлого. И зрительское восприятие, несмотря на то что актер все действие пребывает наедине с суфлерским пюпитром, не может отделаться от эффекта густонаселенности пустой сцены. Отчего этот маленький нервический человек, которого с огромной любовью и состраданием выводит на сцене Ольссен, превращается в символ огромного, волшебного и одновременно жестокого мифа под названием «театр». Спектакль подкупает зашкаливающей искренностью вкупе с обжигающей сатирой. Наверное, у нас сегодня невозможно увидеть постановку, да и прочитать пьесу современного автора, которая была бы подчинена тонкой интеллектуальной рефлексии театра над самим собой. Очищающей и вдохновляющей рефлексией.
«Я всегда в черном, как Маша в «Чайке» (эти отсылки к Чехову как-то особенно трогательны), – говорит Ольссен. И рассказывает еще целую кучу смешных мелочей и философских умозаключений из быта рядового суфлера, место которого, кажется, самое последнее – под сценой. «Если вы думаете, что я только сижу и жду, когда актер на сцене наконец забудет свою реплику, то вы ошибаетесь» – такие парадоксальные и уморительные фразочки кидает шведский комик.
Но вот уже страдания зашкаливают: самонадеянные артисты унижают, высмеивают, растаптывают нежное чувство к лучшей актрисе труппы, режиссеры хотят упечь в будку, как последнего оперного суфлеришку, не понимая всех тонкостей сценического шепота (как с французского переводится «суфле»), в конце концов, даже директор потворствует новому прозвищу – Помпончик. «Невыносимо», – решает трагикомичный герой Ольссена и лезет в петлю. Зрители затаивают дыхание... но не тут-то было! Русского надрыва не последует. Человек театра доказывает свою бескорыстную любовь к сцене, заготовленное самоубийство нарушает неожиданный звонок – критики наперебой хвалят его «нечаянную» роль – перед увольнением из театра на репетиции любимого «Сирано де Бержерака» суфлер не выдерживает актерского невежества, выбегает на сцену и читает реплики (признание в любви) за главного героя. Все покорены свежим режиссерским решением – и нашему суфлеру для его дальнейшей сценической карьеры одной роли нанимают уже своего, личного помощника. Вот такая умилительная, чистая, со светлым скандинавским юмором театральная сказка. Шутка в одном действии. Как у Чехова. Только со счастливым концом.
