Товстоногов был самый трогательный, нежный и добрый человек

Артист знает всю поэзию и читает ее, по собственным словам, с выражением. Фото Светланы Холявчук/Интерпресс/ТАСС

Юрий ТОМОШЕВСКИЙ – создатель петербургского театра «Приют комедианта», художественный руководитель «Романтического театра» и режиссер Государственной филармонии Санкт-Петербурга для детей и юношества – поговорил с корреспондентом «НГ» Елизаветой АВДОШИНОЙ перед столичными гастролями с сольной программой – о Сергее Юрском, Георгии Товстоногове, самоощущении Северной столицы и перспективах взращивать независимые театры.

20 сентября Театр Юрия Томошевского в Московском доме музыки сыграет спектакль "Опасные гастроли Высоцкого и Шемякина в прекрасном городе Париже"(премьера в Москве), 21 -го - "Про Федота стрельца" Филатова. В Культурном Центре "Москвич" 22 сентября состоится спектакль "Блистательный Санкт-Петербург!".

– Юрий Валентинович, что за гастрольную программу вы привозите в Москву?

– Все спектакли основаны на поэзии. Первый спектакль – «Опасные гастроли Высоцкого и Шемякина в прекрасном городе Париже». Я лично познакомился с творчеством Михаила Шемякина, и мы нашли общий язык. Его книга воспоминаний о Владимире Высоцком называется «Две судьбы». Удивительная книга – обычно покупают и смотрят картинки, и я сначала на это купился. Я всем дарю ее теперь как подарок. С каждой картинкой в книге связана целая история. Три трагические встречи в Париже Шемякина с Высоцким – Михаил помогал ему, когда было трудно. И их последняя встреча – в сумасшедшем доме. Как все пьющие люди, он рассказывает эти истории весело, легко и элегантно. А потом бывает страшно. Конечно, в нашем спектакле есть и Марина Влади. На сцене только одна песня будет исполнена вживую, остальные – фонограмма, потому что пока петь под Высоцкого – пошловато.

– А спектакль «Блистательный Петербург» сколько вы играете, лет 20?

– Да ну что вы, деточка, лет 30! Мы везем в Москву измененный вариант спектакля: будут и стихи Бродского обязательно, и московские авторы, в первом отделении – Серебряный век. А во втором – будем спрашивать у зала, что они хотят услышать, то мы и будем исполнять.

– А у вас никогда не было проколов в таких импровизациях?

– Да вроде нет. Ну, может быть, если кто-то спрашивал, например, Хлебникова. Начинаем так: я говорю залу – внимание, приготовились, – и начинаю медленно: Пушкин, Лермонтов, Северянин, Волошин, Ходасевич… Стихотворения этих авторов зал называет, из чего мы делаем второе отделение. Авторские интонации будут сохранены. Я поэтические тексты к исполнению по несколько лет готовлю, в том числе по архивам. Интонации каждого автора обязательно на спектакле звучат.

– То есть вы всех поэтов знаете наизусть, можете любой текст исполнить?

– С выражением даже!

– Вы всю жизнь занимаетесь поэтическим театром, а на кого, начиная, ориентировались?

– Образец всегда один – Сергей Юрьевич Юрский. В этом жанре он новатор, бывает, только через год понимаешь его приемы. Он пробивает дорогу, всегда будет первым. Он делает не просто номер ради номера, а находит движение в поэте, писателе, жанре.

– Жанр поэтического театра сегодня остается актуальным?

– Плохое исполнение, конечно, уходит, а хорошее всегда живет. Понимаете, всегда в зале найдутся глупые люди, которые, как говорил Станиславский, будут не вовремя смеяться или не вовремя плакать.

– А какое стихотворение у вас любимое и вы его читаете всегда?

– То стихотворение, которое я репетирую сейчас, вот уже восемь месяцев. Может быть, прочитаю и в Москве. Бродский, «Рождество», 1964 года. У Бродского есть все. Как сказал Юрский, русская литература началась с Пушкина, а ХХ век заканчивается (да и ХХI начинается), конечно же, Бродским.

– До сих пор в Петербурге многие не понимают, почему вы ушли из основанного вами театра «Приют комедианта». Темная история.

– Никакая это не темная история! Настал момент «скучно», когда понимаешь, что все можешь поставить и сыграть. И понимаешь, что ни ты театру не нужен, ни театр тебе. Я доиграл спектакли, ушел из театра и больше в него не входил. А какая жалость? Уже 12 лет существует театр, где репертуар, у каждого артиста есть вечера поэзии, юмора.

– А с какой идеей вы его создавали?

– Идея была, чтобы каждый питерский артист, который не может себя в театре полностью реализовать (ролей нет или нет сцены для экспериментов), выразил свое, индивидуальное, задуманное.

– А сейчас возможно с такой целью создать театр или только тогда, в конце 80-х?

– Все возможно! Трудно раскрутить, найти место, найти режиссера, администратора. Но сначала сделай, а потом думай – куда и зачем. Я всегда делал так. Сейчас я репетирую большой спектакль – классику, у меня ни денег, ни костюмов, но у меня есть пьеса и артисты. И я знаю, что к концу года все найду. Комитет по культуре поможет, хотя в последнее время не помогает… И не надо! Главное – не мешать. Не можете помогать – не мешайте хотя бы!

– Ваш театр внутри государственной филармонии работает?

– В государственной. На протяжении уже четырех лет не дают денег на постановки. Но я уже столько пережил, что мне хватает того, что есть актеры и площадка, чтобы репетировать. А это хамство, когда потом кричат: все лучшее для детей. У нас оперная, кукольная, драматическая труппы, симфонический оркестр – все профессиональные.

– Вы сами организовали направление драматического театра в Детской филармонии?

– Меня директор пригласил. Сказали: «Вы никогда не сделаете здесь труппу, никогда не построите репертуар». Через три года сказали: «Поздравляем, у вас труппа». Через пять лет: «Поздравляем, у вас репертуар». Но больше ничего. Когда была Матвиенко, у нас все было – сразу, с первого слова. А сейчас что происходит, не знаю. Вроде и бумажку мне подписал Полтавченко – вот для «Романтического театра», некоммерческого, помещение. А оно занято! Что я буду ходить просить? Что я мальчик, что ли?

– Студенты, которых вы учите, они к какой труппе относятся – к филармонии или «Романтическому театру»?

– Все вместе учатся. Начинается работа с первого дня – хоть тебе 30 лет, хоть 40. Учеба по театру, литературе. Все с самого начала, потому что учеба идет всю жизнь. Это мои же артисты (всего в труппе человек 12, у каждого есть свои сольные программы), которые получили высшее. Образования же сейчас не дают. Педагоги замечательные ушли, вымерли. Того, что сейчас по диплому получают, – для меня мало, а для зрителя еще меньше. Я занимаюсь индивидуально – два, три человека. Вырастить артиста нельзя группово. Кого-то, бывает, наказываешь: не прочитал книжку, неделю с тобой не репетирую. Готовлю с каждым нужный ему по темпераменту поэтический материал. С артистками (в женской поэзии я слаб) занимается моя жена, актриса Мария Воронова – красиво ставить руки, красиво читать.

– А в «Романтическом театре» у вас играют те же артисты?

– Да. Этот театр я придумал, чтобы они зарабатывали деньги, – зарплаты ведь маленькие. Тем более есть вещи, которые я не могу поставить в юношеском репертуаре. Не извращения, не пошлость, а какая-то грань, которую переходить нельзя. Например, в филармонии любую классику мы не можем ставить – только для 5–6-х классов по школьной программе. Из мировой литературы поставили только рассказ О. Генри. А в своем «Романтическом театре» мы поставили Фауста, «Пелеас и Мелисандра». Играем на разных площадках, ждем помещения, репертуар у нас есть. Вопрос в «рынке сбыта».

– А расскажите о Товстоногове, у которого вы служили…

– Я вам скажу, что это был самый трогательный, нежный и добрый человек. Он всегда чувствовал, когда надо было помочь другому. Это великий человек, которого любили все. Великая правда – ее я говорю своим ученикам: в театре должна быть диктатура. Но добровольная. Если любишь режиссера, хочешь работать в его театре, то готов на все. Весь театр при Товстоногове жил по этим законам. И никогда за все годы работы в БДТ я не слышал плохих слов. По пьянке обиды могли быть на уровне трех копеек, но за него встал бы горой весь мир. Даже те, кто бегал в массовке, понимали, что он гений, он велик. А он таким и был. Благодаря ему я остался работать в театре и пить-то бросил.

– А как актера он чему вас научил?

– Когда мы пришли в театр, он сказал: «Слишком поздно вы пришли, я уже стар». Он был велик в чем – он показывал так, что через два-три его жеста тебе уже было понятно, что дальше. В «Доходном месте» я выносил кресло – у меня была одна фраза. Но мне не давали ее договорить, потому что зал сразу начинал смеяться. Товстоногов придумал: я слуга Лебедева, выношу кресло. Лебедеву – 70 лет. Товстоногов сказал: «Вот ему – 70, а вам – 90». Мне сделали грим как у Лебедева, костюм. И я играл старика трясущегося, на 20 лет старше его, и все! Он придумывал такие ходы-трюки. А уж как он разбирал пьесы, роли! Чехова – удивительно! У Товстоногова не было учеников, у режиссера вообще не может быть учеников: ты берешь от мастера сам то, что тебе надо, необходимо. Быть похожим – смешно. Когда я учился в ГИТИСе, все говорили: гончаровцы, гончаровцы – всегда можно было узнать, чей курс. А у Товстоногова такого не было – он выучил совершенно разных людей, личностей.

– А вы себя считаете его учеником?

– Вы знаете, в душе – да, да, да! Но вслух об этом не говорю. Все, что лучшее во мне, – это он. Я помню, как он всегда спокойно относился к нам, терпел. Казалось, сейчас выгонит. Но нет – объяснял и человек начинал понимать. В нем человеческого было столько же, сколько и режиссерского. И я теперь стараюсь артистам прощать. Сколько он мне прощал – мне еще долго преподавать!

– Вы учились в Москве, но стали театральным человеком Петербурга. Как так?

– Этот город незаметно ломает в хорошем смысле, начинаешь слышать его музыку. Когда я впервые репетировал «Блистательный Петербург», шел однажды ночью по набережной и стоял там до шести утра. Что я там делал? Стихи повторял! Когда Пушкина учил, обязательно ходил по всем местам, закоулкам, которые описаны. Для меня определение «петербургский интеллигент» – самая высокая награда. Я в это слово вкладываю совсем другой смысл, чем товарищи по телевизору. Они глубоко не интеллигентны. А я знал интеллигентов – с портфельчиком. Александра Володина. Покойного Даниила Гранина. Того же Георгия Товстоногова. Людей, которых можно было узнать просто по походке. И необязательно им быть великими. «– Вы читали последнее произведение вот этого? А вот его нужно прочитать! – А где вы работаете? – А, неважно, я на заводе инженером». Понимаете? Удивительная петербургская интеллигенция, которая тебя воспитывает. Человек начинает читать наизусть, а ты, артист, этого не знаешь! Воспитывает город! И удовлетворенным себя чувствуешь, что живешь в самом красивом и умном городе, но и не забываешь – надо что-то делать!