Дарья Курдюкова
Татлинские полеты фантазии вписаны в пространства хлебозавода. Фото агентства «Москва»
Выставка «Татлин. Конструкция мира» приурочена одновременно к 140-летию одного из самых известных романтиков авангарда, многие работы которого утрачены, и к трехлетию центра «Зотов». В будущем году «Зотов» обещает проекты о Дзиге Вертове, Доме Вхутемаса на Мясницкой, советской гастрономии – к 95-летию хлебозавода, в котором живет институция. Пока самой востребованной экспозицией тут стала «Красная Москва» с 88 тыс. посетителей. А на одном из этажей откроют постоянную экспозицию об истории конструктивизма. «Конструкцию мира» курируют Полина Стрельцова и Наталья Стрижкова, архитектуру придумал Юрий Аввакумов. Акцент организаторы, напоминая, что сохранившиеся работы Татлина рассредоточены по разным собраниям, поставили на число. Собрано больше 220 предметов, включая энное количество реконструкций и архивные материалы, из 25 музеев и частных коллекций.
«Конструкция мира» пытается отразить насыщенное изобретениями, сменой ролей, мифологизацией татлинское жизнетворчество в главах-ипостасях – «Плаватель», «Певец», «Управник», «Вестник», «Учитель», «Летатель», «Делатель», – но внутри них без особых затей следуют хронологии. Переводя сложное для экспонирования центрическое пространство хлебозавода в татлинские полеты фантазии, Юрий Аввакумов, можно вообразить, отталкивался от хлебниковского посвящения «Татлин, тайновидец лопастей / И винта певец суровый, / Из отряда солнцеловов». Разделы и правда напоминают лопасти, подогнанные друг к другу так, что кажется, они равны и движение их бесконечно.
Главная новаторская роль Татлина, основоположника конструктивизма, не примкнувшего ни к одной из его ветвей и не жаловавшего рамки «-измов» в принципе, зато встряхнувшего 1910-е годы антитезой малевичевским супрематическим претензиям – своими «синтезо-статичными композициями» – «живописными рельефами» – «контррельефами», следом создавшего хрестоматийный памятник III Интернационалу, утопический образ современности с ее ритмом времени и одновременно ответом Вавилонской башне, – так вот эта ипостась на выставке упакована в скобки живописи, занятия которой он прервал в середине 1910-х почти на 20 лет.
Сперва живописи ранней, когда, сбежав из дому, Татлин мыкался между мореходным училищем и институциями художественными, пробовал себя в сценографии и одновременно писал себя – «Матросом» (знаковая вещь из Русского музея, увы, представлена репродукцией) и своих натурщиц. Все вместе виделось уплотнившимися, но не лишенными обаяния кубистического синтеза энергичными пробами. Поздняя живопись 1940-х ничего общего с прежней не сохранила. Отринув витальность авангардистских «причуд», она сделалась лиричной, иногда почти сентиментальной, а ее жизнестроительность ограничивалась тем, что/кто находились на расстоянии вытянутой руки – изящно-тщедушные «Ветки», несмело подернутые зеленью в 1946-м, редиска в 1950-м. И в станковой живописи, и в театральных эскизах к «Чаше радости» по Винникову для Театра Моссовета Татлин пишет маслом полупрозрачно, как акварелью, но внимателен к фактуре, то «смазывая» краску, то процарапывая. В 1948-м его снова прессовали за формализм. Но даже в поздних, «совсем других» вещах сколько бы умевший быть разным художник не миновал метаморфоз, оставалось внимание к фактуре, сделанности вещи.
Оно было первостепенно в контррельефах, сумевших оттолкнуться от плоскости. Выход из нее, как переход из теории в практику (или, по растащенному на цитаты татлинскому девизу, «искусство – в жизнь»), привел его к руководству Отделом материальной культуры в Музее художественной культуры и Гинхуке и к экспериментам с одеждой, посудой (то и другое – в ряду типовых «нормалей» нового быта) и с мебелью. В числе реконструкций экспонируют стул татлинского ученика Николая Рогожина. Этот отклик на консольные европейские стулья был сработан не из металлических трубок, а по технологии венской мебели, из гнутого дерева, и должен был справиться с проблемой затекания мышц. Выход в трехмерность жизни привел Татлина к новому сценографическому ритму в «Зангези» Хлебникова. К утопической попытке укротить воздух «Летатлиным». А когда жизнь обрывалась, то – к оформлению прощания с Маяковским.
«Конструкция мира» в русле «зотовской» стратегии максимального охвата включает очень много материала и линий. Не только сами работы, реконструкции и архивные материалы, но и оммажи наших современников («Красная вышка» Юрия Аввакумова и Юрия Кузина или «Башня» Валерия Кошлякова). Еще – воспоминания о Татлине, которые тут же можно послушать. И кроме того – традиционные тут QR-коды: можно увидеть, например, как везут крылатого «Летатлина», и это хороший ход. В массе материала и линий – ждешь акцентов, смысловых, может быть, контекстуальных (имея в виду соседство с другими новаторами эпохи) и пространственных. «Летатлин», к примеру, в выделенном ему пространстве ютится, как застрявший в тесной клетке (примерно так же обстоит дело с Башней III Интернационала). Первая за 30 лет ретроспектива должна бы была поражать воображение. И не поразила. Акценты – это ритм, ритм – интонирование. Татлинский был бы ход.
