Анна Чепурнова
Вершинин в спектакле жалок и напоминает неудачника Новосельцева из «Служебного романа». Фото агентства «Москва»
В Театре на Таганке режиссер Саша Золотовицкий поставил спектакль «Три сестры. Долой уныние». Хотя в нем все происходит в наше время и балансирует между сном и явью, чеховский текст и смыслы в основном сохранены. И оказывается, что именно сегодня драма бездействия звучит как никогда пронзительно.
Младший сын недавно скончавшегося ректора Школы-студии МХАТ Игоря Золотовицкого Саша, несмотря на свои 28 лет, уже хорошо известен и любим театралами. Правда, до сих пор он создавал спектакли в основном на малых сценах: в МХТ имени Чехова, Театре «Шалом», РАМТ, Пространстве «Внутри», Театре имени Маяковского, да и в Театре на Таганке. И работал большей частью с пьесами, за которые до него никто не брался.
Его нынешняя постановка классики на большой сцене стала своего рода экспериментом, обернувшимся удачей для театра. Хотя этот спектакль с долей абсурда явно не для адептов традиционных форм.
С самого начала кажется, что он создан исключительно для молодых.
Именины Ирины (Ксения Галибина) превращаются в настоящую дискотеку, на которой собравшиеся танцуют слишком уж бурно и отвязно. Все, кроме Маши (Дарья Авратинская), сидящей у стола в длинном черном платье – она как будто, как и ее тезка из «Чайки», носит траур по своей жизни. А еще, словно бывалая светская львица, эта сестра недовольна тем, что гостей собрались единицы, а не как при отце – 30–40 офицеров. Ольга похожа на добрую и слегка нелепую школьную училку, которая настолько устала от рутины, что рада любой движухе. Надежде Флеровой очень идет эта роль.
Ирина у микрофона поет, а потом выкрикивает слова о том, что надо работать – эта симпатичная девушка полна доверия к жизни и многого от нее ждет. Они с Наташей (Анастасия Захарова) одеты как для клуба, разница только в том, что именинница выглядит стильно, а вот розовое платье невесты Андрея вкупе с ядовито-зеленым поясом и серебристыми туфлями вызывающе безвкусны.
Но, в общем, можно сказать, что и в современном облике герои не теряют чеховских черт. Все, кроме очень неожиданного Вершинина (Анатолий Григорьев). В очках, с залысиной и некрасиво обвисшими усами внешне он чем-то напоминает неудачника Новосельцева из фильма Рязанова. А еще вызывает в памяти Епиходова из «Вишневого сада», прозванного «двадцать два несчастья»: у здешнего подполковника то палец перебинтован, то ватка в носу. Кажется невероятным, что красивая и горделивая Маша полюбила такого недотепу. Впрочем, видимо, ее чувство замешано на жалости и на том, что этот Вершинин на первый взгляд представляет собой полную противоположность Машиному мужу Кулыгину (Игорь Ларин), так и лучащемуся самодовольством.
Но вообще три сестры выглядят здесь удивительно цельными. И любая из них на первый взгляд в состоянии дать отпор Наташе. Как это один раз делает Ольга, схватив невестку за подбородок и протащив так по сцене. Поневоле вспомнишь, что человек работает в школе, где без сильного характера не выжить.
Ответов, почему Наташа все-таки берет в доме над всеми верх, в спектакле два. Один – по Чехову, психологический: живущих в воспоминаниях о прошлом и мечтах о будущем сестер не слишком волнует настоящее. Другой – неожиданный, скорее гоголевский: Наташа всех околдовала.
В этом спектакле она – существо инфернальное. Вот и именины заканчиваются тем, что Наташа совершает какой-то странный обряд, стоя на столе, за которым сидят все присутствующие. В его финале Чебутыкин подает ей сверток с Бобиком, выглядящим здесь как инопланетянин, – и без пауз начинается второе действие. Это напоминает недавнюю премьеру – «Дядя» Петра Шерешевского в МТЮЗе, где так же в одночасье поминальный стол обернулся свадебным.
С этого момента с двумя обитателями дома Прозоровых будут происходить очень зримые изменения, словно здесь и впрямь поселилась ведьма. Худой и миловидный Андрей (Максим Трофимчук) с каждым действием станет все больше угрожающе толстеть и в конце концов надуется, как готовый улететь под потолок воздушный шар. А Ирина из юной гламурной красотки превратится в стареющую женщину заурядного вида, смертельно уставшую от постылой работы и отсутствия любви.
То, что Прозоровы готовы тихо страдать и кричать от боли, причиняемой им жизнью, но ничего менять в ней не желают, осудят Федотик и Родэ (Василий Уриевский и Александр Зарядин), которые неожиданно выступают в паре сцен в качестве резонеров. При этом они делятся и своими ощущениями от дня сегодняшнего и о том, что все идет куда-то не туда в последние несколько лет, особенно в последний год. И добром это не кончится.
Но все это в спектакле так и останется только разговором, тщетными призывами сестер к сильным поступкам и рефлексией, ничего по сути не меняющей. Подобные разглагольствования на фоне отсутствия конкретных действий кажутся диагнозом нынешнего состояния общества.
Абсолютно все мужчины в спектакле выглядят самовлюбленными приспособленцами, включая нежного, но слабохарактерного Тузенбаха (Олег Соколов). Его убьет не фат-Соленый (Антон Ануров), но сама Ирина, которая направит на барона нежный пальчик и скажет «пиф-паф». Нелюбовь окажется смертельной. Нелюбовь делает персонажей похожими на высохшую березу, стоящую перед их находящимся в ремонте и строительных лесах домом (художник Маша Левина).
Отъезд Вершинина заставит кататься от горя по полу надменную среднюю сестру. Зато подполковник, у которого, кажется, в каждом городе есть такая вот утешающая его Маша, попрощается с ней с видимым облегчением, устав от ее слишком бурного изъявления страсти.
Ближе к концу спектакля все мужчины вскинут ружья и выстрелят, и с потолка на веревочках спустится множество птиц. Напомнив слова из другой чеховской пьесы о том, как пришел человек и от нечего делать погубил девушку, как чайку.
При этом сильный пол здесь слишком инфантилен, поэтому и военный оркестр, уходя со сцены, актеры изображают с игрушечными музыкальными инструментами. Их проводят взглядом сияющий Кулыгин и несчастные сестры. А самыми запоминающимися словами в финале останется фраза «и очень хочется жить».
