Александр Ципко
Еще на ХХVII съезде КПСС, когда во главе партии стояла старая гвардия, Михаил Горбачев обнародовал основные положения идеологии перестройки, гласности и приоритета исторического опыта над догмами марксизма-ленинизма. Фото с сайта www.goskatalog.ru
В наших СМИ существует негласная рубрика «Игры патриотов», под которой публикуют свои статьи и интервью историки, политики, в которых, как правило, присутствует настроение заговора. Например, некоторые считают, что главной причиной распада СССР было предательство его лидеров. Я даже читал текст, в котором говорилось, что история заговоров против СССР начинается с Юрия Андропова.
Воплощением этих настроений статей, на мой взгляд, является интервью историка Евгения Спицына «Развал СССР: «естественный процесс» или чья-то злая воля». Он переносит проект нового Союзного договора, который рождался в 1989–1990-е годы, когда от СССР уже осталась одна «девятка» + РСФСР, в самое начало перестройки.
Мол, «четверка» (он называет фамилии: Горбачев, Медведев, Яковлев, Шеварднадзе) с самого начала пришла во власть, чтобы убить СССР, превратить его как федерацию союзных республик в конфедерацию, в нечто подобное Югославии.
Наступление злой воли
На самом деле СССР распался уже в мае 1990 года, когда вновь избранный Съезд народных депутатов РСФСР объявил о государственном суверенитете РСФСР и самое главное – о верховенстве республиканских законов над союзными.
Скажу сразу: у меня складывается ощущение, что рассказы о заговоре руководителей СССР против собственной страны создаются для того, чтобы утаить от современного русского человека подлинную – трагическую – причину распада СССР.
Евгений Спицын, например, не говорит, что на самом деле главной причиной были настроения суверенизации РСФСР, характерные прежде всего для населения Центральной России: нужно преодолеть вечную русскую бедность за счет того, «что мы больше не будем кормить ни Прибалтику, ни Кавказ, ни Украину».
Важная деталь: согласно логике творцов «игры в заговоры», главной силой, цементирующей СССР, была любовь к Сталину, а потому и Хрущев с докладом «О культе личности», и Горбачев с политикой гласности, политикой правды о преступлениях против человечности, совершенных сталинским режимом, просто убили то, на чем, с их точки зрения, держался СССР.
Правда, «игроки в заговоры» не учитывают, что они своими соображениями о природе СССР превращают его в нечто крайне неустойчивое, нечто такое, что постоянно находится в аварийной ситуации.
При всем моем критическом отношении к советской системе я считаю, что СССР нес в себе одновременно и много позитивного, что способствовало его сохранению около 70 лет. «Игроки в заговоры», превознося избыточную любовь народа к Сталину, недооценивают некоторые несомненные достижения СССР, к примеру, рождение так называемой советскости, которая предполагала уважение к каждому народу, к каждой национальности в СССР. Ну, что ж – игры есть игры.
Евгений Спицын утверждает, что с самого начала перестройки «частью высшего партийно-государственного руководства страны был взят курс на развал единого союзного государства». Были названы фамилии Горбачева, Медведева, Яковлева, Шеварднадзе. «Сразу озвучить свои идеи они не могли. Им надо было сначала промыть мозги населению антисталинской пропагандой, по сути, провести операцию по мутагенезу десятков, если не сотен миллионов людей, и затем подсунуть им эту идею реформирования Союза и подписания нового Союзного договора».
При чтении этого текста я обнаружил, что в нем собраны не только многие откровенные вымыслы, но и, что было неизбежно, он вторгается в стихию абсурда. К примеру, из публикации в публикацию кочует сюжет: Раиса Максимовна как слуга злой воли все время «промывала мозги Михаилу Горбачеву в нужном направлении». Если Горбачев и его команда, оказавшись у власти, уже имели в голове проект разрушения СССР, то зачем Раисе Максимовне надо было промывать мозги своему мужу «в этом направлении»? К тому же если команда Горбачева с самого начала воплощала в жизнь проект разрушения СССР, то непонятно, зачем им нужен был новый Союзный договор, зачем им нужно было после ГКЧП пытаться склеить остатки распавшегося СССР.
Еще большим абсурдом, на мой взгляд, является утверждение, что перестройка была начата с одной целью – промывать мозги населению СССР антисталинской пропагандой. Но зачем тогда этой четверке, если она действительно стремилась разрушить СССР, надо было превращать перестройку в грандиозное переустройство советской жизни? Зачем им надо было возрождать тысячи храмов, разрушенных Сталиным в начале 1930-х? Зачем им надо было возвращать русскому человеку величайшие достижения русской общественной мысли, запрещенной в СССР, к примеру философию Владимира Соловьева, Николая Бердяева, Сергея Булгакова и т.д.? Зачем им надо было освобождать советских людей от всех запретов, от преследования за инакомыслие, от спецхранов и т.д.? Как показал опыт СССР, промывать мозги населению легче при тоталитарной системе, а не в атмосфере раскрепощения буквально всех сфер жизни общества.
И еще. Если Александр Яковлев был слугой адских сил, направленных против СССР, то почему именно он впервые обратил внимание на опасность для судеб СССР почвеннических настроений литераторов с их убеждением в уникальности русского национального сознания? Почему именно он еще в 1974 году предупредил, что почвеннические иллюзии ведут не только к подрыву авторитета ленинского Октября, но и к распаду советскости, которая объединяет народы СССР. Если бы он действительно был врагом СССР, то он был бы рад, что есть такая сила, которая поможет в осуществлении его мечты, и он бы тогда ни в коем случае не предупреждал об опасности российской суверенности, об опасности того, что позже Юрий Андропов назовет «русизмом», который привел к распаду СССР.
|
|
Александр Яковлев очень много сделал для возрождения русского духовного наследия. Фото РИА Новости |
История с проектом разрушения Советского Союза «четверкой Горбачева» противоречит самой истории перестройки. Евгений Спицын не учитывает, что в начале перестройки не было никакой названной им команды: ни Александр Яковлев, ни Вадим Медведев не были членами Политбюро и не играли какой-либо роли в выработке решений о судьбе и целях перестройки.
Ведь в начале перестройки, в эпоху ХХVII съезда КПСС, главенствующую роль в жизни страны играли все еще старые члены Политбюро: Андрей Громыко, Владимир Щербицкий и, самое главное, руководитель КГБ Виктор Чебриков. Если прочитать вступительное слово Михаила Горбачева на ХХVII съезде КПСС, можно обнаружить, что основная идеология перестройки, гласности, идеология приоритетов фактов и исторического опыта над догмами марксизма-ленинизма, стремление привести теорию социализма в соответствие с историческим опытом, отказаться от всего, что себя не оправдало, были приняты как раз на ХХVII съезде КПСС, когда во главе партии стояла старая гвардия и когда Вадим Медведев и Александр Яковлев не играли никакой существенной роли в выработке программы партии.
Повторюсь, уже в 1986 году на XXVII съезде Горбачев произнес все, что касалось идеологии перестройки, идеологии гласности. Он тогда настойчиво говорил о необходимости преодоления догматизма в учении о социализме, «который превратился в набор застывших схем».
В книге «Хрущевская слякоть» Евгений Спицын писал, что доклад Хрущева «О культе личности» на ХХ съезде КПСС породил «доморощенный русский либерализм», которым якобы страдали все члены Политбюро. Но правда состоит в том, что идеология перестройки, гласности, вера, что можно сохранить советскую систему, одновременно соединяя ее с правами и свободами личности, с уважением к правде, которую дал опыт социалистического строительства, соединяя ее с верой, что можно и нужно отказываться от догм марксизма, которые не оправдались жизнью, тоже была характерна для старого Политбюро, которое досталось Горбачеву в наследство от Константина Черненко и Юрия Андропова.
Но то, что для Евгения Спицына является злом – сохранение у человека веры в ценности либерализма, ценность истины, свободы, ценность правды, вера в то, что является основой русского религиозного гуманизма Федора Достоевского, – на мой взгляд, является источником оптимизма, веры в русского человека, в его будущее.
Не забывайте, прошло много лет после перестройки, и Вадим Медведев, и Михаил Горбачев в воспоминаниях, с одной стороны, акцентируют веру в идеалы социализма, а с другой стороны, настаивают на осознании необходимости и неизбежности перестройки.
Горбачев в 2006 году в воспоминаниях писал: «Я рассматриваю социализм, социалистическую идею как всемирный прогресс». И с другой стороны, Горбачев настаивал на том, что страна СССР не могла двигаться вперед, не отказываясь от догматизма как набора застывших схем, не поставив себе задачу «выяснить и отбросить все отжившее». И Горбачев, и Медведев в своих воспоминаниях указывали на то, что страна и партия не могли динамично развиваться, не вернувшись к рассмотрению истории миллионов сталинских процессов 1930-х годов.
Вадим Медведев в воспоминаниях пишет, что работа «по оценке процессов 1930–1950-х годов» была необходима с нескольких точек зрения: не только с юридической и политической, но и просто с человеческой.
И тут я не могу не сказать о глубинном различии между тем мировоззрением, которое стоит за поисками Евгения Спицына различного рода заговоров против СССР, и мировоззрением, ценностями лидеров перестройки. Обратите внимание: Медведев во главу угла ставит человеческую точку зрения, общечеловеческую мораль, право советского человека на правду, на истину, какой бы драматической эта правда ни была. И на мой взгляд, все, что говорили и Медведев, и Горбачев о необходимости оценки сталинских репрессий, актуально по сей день.
Вадим Медведев писал, что история СССР – это история, как «перед нашими глазами прошли сотни и тысячи исковерканных судеб, в подавляющем большинстве ни в чем не виновных, честных и чистых людей, искренне преданных партии и социализму. В конце концов пришлось все-таки принять и общее решение об отмене незаконных решений «двоек», «троек» и особых совещаний.
К началу 1990 года реабилитация жертв сталинских репрессий в основном была завершена. Всего реабилитировано 807 тысяч человек, репрессированных по решениям «троек», «двоек» и «особых совещаний», а также 31 тысяча 342 человека по решениям судебных и прокурорских органов. Отказано в реабилитации 21 тысяче 333 лицам – карателям в период Отечественной войны и другим преступникам, их пособникам, а также бывшим работникам административных органов, уличенных в фальсификации уголовных дел. В 1950-е годы было реабилитировано 737 тысяч 182 человека, но тогда рассматривались лишь дела тех, кто оставался в живых.
Всего за 1917–1990 годы по обвинению в государственных преступлениях было осуждено 3 миллиона 853 тысячи 900 человек, из них 827 тысяч 995 – расстреляно. К этому надо добавить 2 миллиона 300 тысяч депортированных, не говоря уже о жертвах голода и других лишениях.
Тягчайшие преступления сталинского режима никогда не будут забыты!»
Личное
Историческая правда состоит в том, что уже в хрущевскую эпоху не было того, что является для некоторых «исследователей» цементом прочности советской системы: не было массовой всенародной любви и восхищения Сталиным как великим государственным деятелем. Может быть, Одесса, где я вырос, была особым советским городом, но я никогда – ни в детстве, ни в юности – не сталкивался с одесситом, который говорил бы о своей любви к Сталину или необходимости любить его.
Я прожил детство в одной комнате с моим дядей, братом матери Виталием Ципко. Он был инвалидом войны. К нему по вечерам приходили друзья и соседи, которые вернулись живыми с войны и которые как ветераны войны много говорили о пережитом, о том, о чем я не смогу рассказать. Но никто из них никогда не отзывался высоко о Сталине как о руководителе Красной армии. Их настроения были очень близки к тем настроениям, которые описывает Василий Гроссман в романе «Жизнь и судьба». Да и вообще одесситы говорили, что Сталина «может любить только сексот».
Летом 1949 года я по крайней мере месяц жил у своего дедушки, отца моего отца, Леонида Дзегузе – ветерана ЧК, героя войны, который оставался на оперативной работе в оккупированной румынами Одессе.
Леонид Кучма в 1997 году позволил мне ознакомиться в архиве СБУ с личным делом моего деда Леонида. Из этого личного дела я узнал очень много о его дореволюционной жизни и деятельности в советские времена.
Но дед Леонид почему-то никогда ничего не рассказывал мне о жизни в СССР во времена Сталина. Все, что он рассказывал, было из прошлого: как он был организатором демонстрации студентов Одесского университета в 1911 году, как он с 1912 по 1913 год учился в Неаполитанском университете на деньги Максима Горького. Он мне показывал фотографии: с Максимом Горьким на его даче на Капри и т.д. Ну и самое главное, это бесконечные рассказы о его предке – генерале Андриане Денисове, адъютанте Александра Суворова. Но практически ничего не говорилось ни о советском, ни о Сталине. И это только один пример, что на самом деле даже во времена Сталина среди членов своей семьи сталинскую тему никто не обсуждал.
Правда, отличались друзья моего второго дедушки – агронома из народа Еремея Ципко. Я жил с матерью у деда Еремея, к нему всегда приходили наши соседи, чудом выжившие герои Порт-Артура – полковник царской армии Голембиовский и хозяин дачи Пекарской статский советник Кашин. Тут я слышал всегда одно и то же: «Самое главное дожить до того, как этот собака Сталин умрет».
Хорошо, Одесса есть Одесса. Но я пришел в МГУ в 1963 году после армии. И около 50 студентов моего первого курса тоже были ребята, демобилизованные из армии. Со многими из них я дружил и не было среди членов КПСС, пришедших в МГУ в 1963 году, ни одного, кто хоть одно доброе слово сказал бы о Сталине. Это историческая правда и пока я жив, считаю своим долгом об этом говорить. А все, что говорят авторы рубрики «Игры патриотов» о любви к Сталину как цементирующей силе СССР, чистый вымысел.
|
|
Опасность распада СССР стала очевидной, когда возникло движение за суверенитет РСФСР и верховенство республиканских законов над союзными. Фото с сайта www.goskatalog.ru |
Сегодня не принято говорить, что Горбачев начинал с решения Политбюро вернуться к подтверждению исторической справедливости доклада Хрущева «О культе личности», к осуждению массовых репрессий Сталина.
И кстати, именно члены старого Политбюро в начале перестройки подтвердили историческую справедливость доклада Хрущева «О культе личности».
Как совместить мировоззрение, ценности Михаила Горбачева и Вадима Медведева, которые ушли в мир иной с верой в социализм, с верой в возможность невозможного, – соединить созданную Лениным и Сталиным советскую систему с либеральными ценностями? И тут я не могу не сказать, что для лидеров перестройки при всех их различиях в мировоззрении (конечно, надо учитывать, что в отличие от Михаила Горбачева и Вадима Медведева Александр Яковлев не разделял веры в ценности социализма и марксизма), но все-таки у всех у них была вера в русского человека, вера в то, что он как человек нуждается в истине, в правде, в справедливости, что в нем живет душа, сострадание к бедам другого человека.
И обратите внимание, что такое для Евгения Спицына советский человек? Это какой-то недочеловек, которому власть может промыть мозги, когда хочет, может внушить мысль, что нужно радоваться гибели своего государства. Такой человек был готов даже к операции по мутагенезу – к операции по переделке всей структуры работы головного мозга. Прежде я никогда не слышал от поклонников сталинских талантов, что не составляло труда переделать всю биологическую структуру мышления советского человека.
Хотелось бы напомнить о решении Политбюро 1986 года об отмене «ограниченного суверенитета для социалистических стран Восточной Европы», которое было принято старым Политбюро, где еще заседали и Михаил Соломенцев, и Андрей Громыко, и Владимир Щербицкий. А ведь на самом деле это решение Политбюро уже в 1986 году открывало дорогу к бархатным революциям 1989 года.
За отменой ограниченного суверенитета в социалистических странах Восточной Европы стояла отмена возможности применения насилия к политическим процессам, происходящим в этих странах. Вот такая история.
Нигде, ни в одном документе КПСС до 1990 года, не говорилось о возможности нового Союзного договора. Но даже когда начал в 1990 году обсуждаться план нового Союзного договора, никто никогда не говорил, на чем настаивает Спицын, о необходимости превращения федерации союзных республик в конфедерацию, в новую Югославию.
Да, в воспоминаниях Александра Яковлева я нашел фразу, что он предлагал на основе нового Союзного договора поменять федерацию союзных республик на «конфедерацию на добровольной основе». Но поразительно, я общался с Александром Яковлевым многие годы, еще с 1986 года, когда я, будучи сотрудником Института экономики мировой социалистической системы, писал для него записки. Но я никогда лично не слышал от Яковлева этой идеи о превращении федерации СССР в конфедерацию.
Даже когда накануне ГКЧП я с Леном Карпинским по заданию Александра Яковлева готовил проект программы для Демократической партии, которую он создавал вместе с Егором Яковлевым, Гавриилом Поповым и которая, с его точки зрения, должна была стать альтернативой КПСС, он не говорил нам о необходимости включения в эту новую программу тезиса о превращении федерации в конфедерацию. Более того, после ГКЧП Александр Яковлев создал движение демократических реформ, он снова пригласил меня к работе над программой этой новой партии и снова не было никакой команды включить в программу идею замены федерации на конфедерацию. И это исторические факты.
Обращает на себя внимание, что Евгений Спицын говорит о естественных причинах распада СССР, правда, с его точки зрения, они являются второстепенными по сравнению со злой волей враждебных государств, но он никогда в своем интервью не говорит ни об одной из этих естественных причин. Он настаивает на том, что судьба СССР, судьба политической системы, созданной Лениным и Сталиным, зависела от отношения населения СССР к личности Сталина.
Будем говорить простым языком: он считает, что СССР мог существовать только до тех пор, пока населению СССР не была известна правда о преступлениях против человечности, совершенных Сталиным. Но это опять вымысел, это опять забвение исторических фактов. Не могли солдаты, призванные в армию в 1941 году, забыть об ужасах коллективизации, об ужасах голодомора и сталинских репрессий 1930-х.
Интервью открыло мне то, о чем я раньше не думал: оказывается, его сталинское пренебрежительное отношение к дореволюционной России (отсюда и пренебрежительное отношение к достижениям перестройки, которая вернула русскому человеку все забытые во времена СССР культурные и духовные достижения русской культуры) очень близко по мировоззрению лидерам нашей либеральной интеллигенции. Ведь и они крайне негативно относились к досоциалистической России.
Мы уже забыли, что и Владимир Библер, и Булат Окуджава, я уже не говорю о Юрии Афанасьеве и Елене Боннэр, считали, что «новой демократической России нечего взять из досоциалистической крепостнической России». Я лично знал Юру Афанасьева еще со времен работы в ЦК ВЛКСМ во второй половине 1960-х, Юра действительно искренне мне говорил, что он не поймет, почему я пытаюсь найти хорошее в дореволюционной крепостнической России. Не забывайте, и для Александра Зиновьева дореволюционная православная Россия – это сплошной мрак.
Кстати, опять парадокс. Связывая прочность советской системы с отношением к Сталину, некоторые вольно или невольно умаляют многие несомненные достижения советской системы: советский интернационализм, советскую социальную систему, советское образование и многое из того, о чем мы, бывшие советские люди, вспоминаем сегодня.
Вымысел о четверке Горбачева как предателях игнорирует реальные факты советской истории. Ведь парадокс состоит в том, что во время перестройки, во-первых, не было никакого указания сверху от государственных органов заниматься антисталинской пропагандой. И во-вторых, самое неожиданное, что перестроечная публицистика при всем критическом отношении к Сталину не отвергала ценности социализма, ценности ленинского Октября, а, точно как Хрущев, пыталась путем критики сталинских репрессий очистить идею социализма, идеалы социализма от всех тех ужасов, которые принес сталинский режим.
Не знаю, читал ли Евгений Спицын сборники статей эпохи перестройки, где выступали наиболее популярные интеллектуалы СССР. А ведь вся публицистика перестройки направлена не столько на то, чтобы разжигать антисталинские настроения, сколько на то, чтобы спасать идеалы социализма, спасать авторитет Ленина. Возьмем, к примеру, главную идею статьи известного тогда публициста Андрея Нуйкина. Он говорил: «Необходимо знать, что сегодня мы включаем в себя Ленина, Макаренко, Вавилова, Булгакова… Но исключаем Сталина, Берию, Лысенко».
Поразительно, что популярный во время перестройки историк Михаил Гефтер, по сути, настаивал на том, на чем настаивает Евгений Спицын: мы не имеем права осуждать сталинские преступления, ибо (якобы) в них выражен иррациональный смысл человеческой истории. Да, Михаил Гефтер утверждал, что «осуждение сталинских репрессий приводит нас из «мира иррационального», ибо нельзя одновременно исповедовать марксистское учение о человеческой истории как истории революций и исходить из общечеловеческой морали, из рационального». «Стоит ли повторять, но как не повторить: Сталин и кровь нерасторжимы. И не просто кровь человеческая, на которой история (вся!) зиждется. Нет, со столь избыточной кровью он весь, во всех своих действиях связан, что это крушит всякое рациональное объяснение – и его самого, и нас, и истории как таковой».
Логика Гефтера понятна: если вы марксист, если вы верите в марксистскую теорию революции и плебейского террора, то вы должны понимать, что в октябре 1917 года выбора не было.
Кстати, и Лен Карпинский, который выступил с блестящей критикой бесчеловечности и зверства сталинских репрессий, который настаивал на том, что Сталин был палачом и могильщиком социализма, верил в марксизм, в «объективацию закономерностей революции». Для Лена Карпинского революция «всегда является также гигантской нравственной схваткой, противостоянием бескорыстия и корысти, альтруизма и эгоизма». Вот такая история.
Все эти мифы необходимы им для того, чтобы скрыть подлинные причины распада СССР, для того, чтобы скрыть самую страшную правду: созданная при помощи насилия советская система всегда находилась в аварийном состоянии, именно это аварийное состояние приводило и к Чернобылю, и к гибели людей, и ко многим другим событиям, о которых в советское время не было принято говорить.
Горбачев, которого Евгений Спицын позволяет себе назвать элементарно необразованным человеком, в своем объяснении причин перестройки, ее неизбежности говорил о том же, о чем говорил Владимир Соловьев, о том, что без уважения к истине, к правде невозможно какое-либо общественное развитие. Не забывайте, отец русской философии Владимир Соловьев еще в конце ХIХ века отмечал: «Если Россия не откажется от права силы и не поверит в силу права, если она не возжелает искренно и крепко духовной свободы и истины – она никогда не может иметь прочные успехи ни в каких делах своих – ни внешних, ни внутренних».
Теперь всем тем, кого соблазнят своей апологетикой сталинской эпохи, надо понимать, что, пренебрегая перестройкой Горбачева, пренебрегая ее величайшими духовными победами и завоеваниями, мы на самом деле закрываем дорогу себе к тому, к чему нас призывал Владимир Соловьев, закрываем дорогу к «духовной свободе и истине».
Горбачев в своем обосновании перестройки говорил, что было противоестественное противоречие между высоким уровнем образования СССР, духовными запросами многомиллионной советской интеллигенции, живущей мечтой о свободе, и государственным подавлением свободы, системой цензуры, поклонением догматизму. И в этом трагедия СССР, трагедия советской системы, которая не существует для нашего апологета сталинской системы управления страной. Перестройка показала нам страшную правду: нельзя было сохранить СССР, советскую систему, не подавляя мысль, не призывая к русской покорности, в том числе и в отношении государственной идеологии.
Для меня, как и для многих, остается загадкой личность Александра Яковлева. Я общался с ним много лет, он был моим шефом и, как ни странно, нуждался в общении со мной. Было это так: ему приносили ужин около девяти часов вечера, он меня отправлял домой на машине поужинать и просил вернуться назад. Примерно с десяти вечера до полуночи я выслушивал его рассказы о детстве, об ужасах голода, вообще о том, чем на самом деле была так называемая советская жизнь.
Евгений Спицын, как и многие другие, считают Александра Яковлева агентом злой воли. Только возникает вопрос: почему этот «агент злой воли» так много сделал в годы перестройки для восстановления русского во всех проявлениях? По его инициативе, под его наблюдением в течение нескольких лет была возрождена Оптина пустынь – святыня русской православной церкви. По его инициативе советская власть вернула РПЦ разрушенные Сталиным в начале 1930-х годов храмы, которые были превращены в склады и свинарники. По его инициативе в Институте философии Академии наук СССР был составлен список русских дореволюционных философов, которые были запрещены в СССР, книги которых надо было издать в первую очередь.
Яковлев поддерживал дискуссии в «Московских новостях», одним из учредителей которых я был с 1990 года. Яковлев делал все возможное для восстановления исторической памяти, памяти о дореволюционной православной России. И при этом он не был верующим человеком, не был православным, он увлекался буддизмом, но тем не менее считал, что возрождение России невозможно без возрождения исторической памяти, к примеру, памяти о героях и мучениках Русской православной церкви.
Непонятно: делал бы все это для России человек, который, с точки зрения Евгения Спицына, был агентом ЦРУ? Заставлял ли бы он Александра Ципко писать «Истоки сталинизма», которые, конечно, превращали перестройку в антикоммунистическую революцию?
Загадка России
Как долго Горбачев и Вадим Медведев верили в возможность чуда, в возможность сохранения ими собственной власти со свободой мысли, в том числе и со свободной критикой основ марксизма-ленинизма, критикой основ государственной идеологии, которая легитимировала советскую власть? С точки зрения Евгения Спицына, это чудо кончилось летом 1988 года, когда Горбачев якобы осознал опасность подрыва идеологических основ государственной идеологии СССР, ценностей марксизма-ленинизма.
Первым, самым банальным опровержением этого утверждения является тот факт, что Горбачев и Политбюро выступили против статьи Нины Андреевой «Не могу поступиться принципами», опубликованной в январе 1988 году в «Советской России», в которой она утверждала очевидное: критика основ государственной идеологии таит в себе опасность.
Как известно, сразу после публикации этой статьи появилось заявление Политбюро ЦК КПСС, в котором говорилось о необходимости свободных дискуссий, творческого отношения к наследию прошлого и т.д. Горбачев резко выступил против статьи Нины Андреевой «как призыва вернуться к сталинщине». Правда, я думаю, уже тогда он начал осознавать, что определенная часть секретарей ЦК КПСС, секретарей обкомов партии согласны с Ниной Андреевой, что правда об истории СССР подрывает их собственную власть.
Но Горбачев вопреки инстинкту самосохранения дает команду развернуть более свободные дискуссии, призывает газеты к «смелым публикациям». Именно это сохранение веры в возможность перестройки как свободы слова, как свободы мнения проявилось в решении Политбюро ЦК КПСС декабря 1988 года, которое не только одобрило мои «Истоки сталинизма», но и разрешило публиковать все планируемые четыре номера ее издания.
В «Истоках сталинизма» говорилось о самом страшном: когда речь идет об ошибках идеи коммунизма, которого никогда не было, мы имеем дело с судьбой миллионов людей. Вот цитата из статьи: «Речь идет не просто об идеях, а о доктринальных причинах деформации социализма, которые взяты на вооружение правящей партией, становятся громадной моральной силой, определяют жизнь и судьбу миллионов людей. Цена ошибки, полученная в процессе проектирования социалистического здания, громадная».
Вся моя, в том числе аппаратная, жизнь первой половины 1989 года говорит о том, что не было даже в середине 1989 года желания покончить со свободами перестройки, прекратить перестройку как свободу политических дискуссий.
Уже в 1990 году понимание того, что является, как говорил Вадим Медведев, «беспредельным негативизмом», резко меняется. Руководству страны становится понятно, что мирное сосуществование правды красных и правды белых невозможно, что оно подрывает легитимность власти и ведет к утрате партией самой власти.
В январе 1990 года Яковлев вызвал меня: «Говорю правду, возникла идея тебя отправить назад в институт на должность заместителя директора института». И дальше: «Раиса Максимовна считает, и об этом она говорила Горбачеву, что невозможно, чтобы в ЦК КПСС работал человек, отстаивающий антикоммунистические взгляды».
На мой взгляд, именно начало 1990 года – это время, когда Горбачев осознает, что свободы, дарованные перестройкой, свободы в идеологии могут подорвать не только политическую систему СССР, но и его собственную власть. Но угрозой власти Горбачева была не идеология, и не статьи Ципко, а то, что недооценивал Михаил Горбачев: появление после свободных выборов в парламенты Союзных республик Съезда народных депутатов РСФСР. Опасность утраты власти и опасность распада СССР стала видна, когда в мае 1990 года Съезд народных депутатов РСФСР объявил о суверенитете РСФСР и самое главное – верховенство «законов республики РСФСР над союзными».
Выступление Ельцина перед выборами председателя Верховного Совета РСФСР в первые дни съезда уже говорило о реальной опасности распада СССР. В интервью 30 мая Ельцин начал озвучивать конфронтационные мотивы о переходе России на полную самостоятельность, о том, что Москва является столицей России, а Союзу надо поискать столицу в другом месте. На мой взгляд, Вадим Медведев прав: Горбачев, проводя политику демократизации СССР и свободных выборов в парламенты республик, не учитывал опасность роста роли парламента СССР для сохранения независимости страны. Как говорил Медведев, российский угол политики казался недооцененным партийным руководством, Горбачевым и всеми, кто его окружал.
Его логика была очень простой: РСФСР – это не просто одна из союзных республик, это центр России, со всеми ее материальными, духовными богатствами. Поэтому появление в центре России, в Москве, парламента РСФСР рядом с парламентом СССР наглядно ведет к двоевластию.
Поэтому не желание превратить СССР как федеративное государство в конфедерацию, не все вымыслы, которые нам предложил в интервью Евгений Спицын, а реальная угроза распада СССР, в том случае если действительно парламент РСФСР будет настаивать на верховенстве своих законов над союзными, актуализировала новый Союзный договор. Горбачев в воспоминаниях прямо говорит, что новый Союзный договор нужен был для того, чтобы более четко определить права РСФСР.
И теперь самое главное. Почему я уделил такое внимание интервью Евгения Спицына? На мой взгляд, все эти истории о работе руководителей СССР на злые силы его врагов идут от назойливого желания сторонников сохранения СССР, поклоняющихся Сталину как величайшему государственному деятелю, скрыть от общественности тот страшный факт, что СССР распался не в силу козней слуг злых сил, не в силу антисталинских настроений, рожденных докладом Хрущева «О культе личности», а в силу уникальной слабости, непрочности этого Союза, который никогда не был союзом сделавших свободный выбор народов дореволюционной России.
Прав автор статьи «Революция Горбачева. 40 лет» Кирилл Иванов, что разговор о судьбе перестройки, вообще о судьбе СССР и даже о судьбе будущего новой России необходим из осознания того факта, что Ленин собрал осколки Российской империи кровью, что почти все территории бывшей Российской империи были присоединены к Советской России путем войны, путем насилия.
Все забыли о том, что идея суверенитета РСФСР, идея не кормить больше Прибалтику, Украину и Закавказье, жила в сознании подавляющей части населения РСФСР, и совсем не случайно население РСФСР пошло за Ельциным, избрало Ельцина президентом РСФСР, ибо он уже в начале 1991 года принял окончательное решение стать лидером суверенизации РСФСР, довести до конца распад СССР.
Я лично сохраняю веру в возможность спасения остатков СССР путем нового Союзного договора в силу переменчивости настроений российского человека. Им, о чем говорил Николай Бердяев, с одной стороны, движет идея суверенности, но, с другой стороны, в нем сидит страх перед переменами, нежелание брать на себя ответственность за перемены в исторической судьбе. Так что с абстрактной точки зрения можно согласиться с Вадимом Медведем, что если бы не ГКЧП, то все-таки в какой-то форме можно было бы принять этот новый Союзный договор, можно было сохранить какие-то связи между «девяткой» и РСФСР.
Но это только предположения и надежды. А правда состояла в том, что Россия в 1991 году была разрушена прежде всего русскими, стала жертвой великорусского сепаратизма. И к несчастью, прогноз Николая Бердяева об опасности отторжения русского человека от русской имперскости сработал и сделал свое дело. И мне думается, когда мы говорим о будущем России, о ее месте в мире, мы всегда должны помнить о причинах трагедии 1917–1918 годов и трагедии распада СССР в 1991 году.
Мы всегда должны помнить, что Николай Бердяев говорил о тайне русскости. На всякий случай я процитирую, что сказал Бердяев по этому поводу, это актуально по сей день: «Великие жертвы понес русский народ для создания русского государства, много крови пролил, но сам остался безвластным в своем необъятном государстве. Чужд русскому народу империализм в западном и буржуазном смысле слова, но он покорно отдавал свои силы на создание империализма, в котором сердце его не было заинтересовано. Здесь скрыта тайна русской истории и русской души».
