"Нам не по пути с Прустом и Джойсом..."

Перед съездом

Первому Всесоюзному съезду советских писателей, проходившему в августе 1934 года, как известно, предшествовал довольно длительный период литературного самоопределения. Сначала это были группировки (более или менее многочисленные, более или менее содержательные, плодотворные), различные школы и школки, течения, направления, всевозможные "измы" (от футуризма до конструктивизма и проч.). Это был важный и неизбежный процесс кристаллизации литературного (и в целом культурного) процесса.

Не вдаваясь в детали, следует отметить, что этот процесс в 1920-х, начале 30-х годов во многом развивался драматически: побеждала идея облегченного, упрощенного понимания искусства, узкоклассовый, социологический подход к задачам литературы. В идеологическом и организационном плане верх одерживали (хотя и не без сопротивления) организации Пролеткульта, которые фактически все больше выступали от имени партии, власти, государства.

Это предопределило их судьбу, и, как известно, сначала в 1925 году было принято постановление "О политике партии в области художественной литературы", а затем постановление 1932 года "О перестройке литературно-художественных организаций".

В постановлении ЦК 1932 года отмечалось, что "успели уже вырасти кадры пролетарской литературы и искусства, выдвинулись новые писатели и художники с заводов, фабрик, колхозов", а поэтому само существование пролетарских литературно-художественных организаций (ВОАП, РАПП, РАМП и других) тормозит "серьезный размах художественного творчества".

Становилось ясно, что пролеткультовцы - эти "идейные организаторы советской литературы" - с задачей, которую они сами на себя возлагали, не справились, поэтому их пришлось "ликвидировать" (характерный термин из постановления). Отрыв от "сочувствующих" для руководителей Пролеткульта оказался гибельным. Отныне партия брала дело создания и организации советской литературы и искусства в свои руки.

В постановлении 1932 года еще ничего не говорилось о едином методе советской литературы - социалистическом реализме. Формулировка метода будет выработана и отточена в ходе подготовки к съезду. Как известно, В.И. Ленин еще в 1905 году в известной статье "Партийная организация и партийная литература" прямо провозгласил необходимость партийности литературы, то есть сознательного служения литературы социалистической идеологии. Мы видим, что в создании единого союза писателей с единым методом и обязательно "на платформе советской власти" эта идея реализовалась в полной мере и открытой форме. Идеология и литература оказались сближенными на недопустимо опасное расстояние.

Но к середине 30-х годов существование группировок во многом изжило себя, перегородки между группами, групповая борьба, истощавшая литературные силы, а особенно наступление РАППА на "попутчиков" стали факторами, которые не только не помогали, но тормозили развитие литературы. Нужна была новая модель художественного развития, и такой моделью стала идея объединения писателей на творческой и идеологической основе. Вот почему идея единого творческого союза была - повторимся - одобрительно принята большинством писателей.

Горький пишет Сталину

В преддверии съезда М.Горький активно переписывался со Сталиным, давал оценки, советы. Он предлагал Сталину ознакомиться со своим докладом на съезде писателей, чтобы успеть "сделать поправки". В письмах Горький высказывался против попыток "командовать" литературой - как со стороны отдельных партийных работников (Юдин, Мехлис), так и некоторых групп писателей (в частности, Панферова, Фадеева, Гладкова, Серафимовича).

В своих оценках Горький порой резок, категоричен. Так, по его словам, такие писатели, как Серафимович, Бахметьев, Гладков - "отработанный пар", "люди интеллектуально дряхлые"; Фадеев "играет в роль литературного вождя, хотя для него было бы лучше, чтобы он учился" (письмо от 2 августа 1934 года. См. М.Горький. Неизданная переписка. М.: Наследие, 2000, с. 296). О Юдине: "Мне противна его мужицкая хитрость, беспринципность, его двоедушие и трусость┘" Далее: "Я не верю в искренность коммунизма Панферова, тоже малограмотного мужика, тоже хитрого, болезненно честолюбивого, но парня большой воли"; "слишком жадны к удовольствиям жизни".

Такие резкие характеристики своих коллег в литературе - вообще Горькому не свойственные - объясняются его давним "недоверчивым и даже враждебным отношением к мужику", к крестьянам - в отличие от пролетариата, носителя передовых взглядов. Здесь Горький полностью разделяет взгляды Ленина с его тезисом о "деревенском идиотизме" русской жизни, с позицией Сталина, автора коллективизации, благодаря которой крестьянство было отдано в жертву пролетарской революции, индустриализации - за счет крестьян.

С другой стороны, Горький пишет своему адресату, что руководителями "внепартийных писателей" не могут быть также такие молодые, "тридцатилетние" литераторы, как Вишневский, Либединский, Чумандрин, так как беспартийные "попутчики" "более грамотны". "Комфракция в Оргкоме, - продолжает Горький, - не имеет авторитета среди писателей". Горький считает, что эти молодые, "тридцатилетние" (В.Вишневский, Ю.Либединский и другие) "слишком жадные к удовольствиям жизни, слишком спешат насладиться и не любят работать добросовестно" (там же). Союз писателей, убежден Горький, следует возглавить "солиднейшим идеологическим руководством". Сам он просит освободить его от руководства союзом писателей.

Во всех этих прямых и откровенных характеристиках и рекомендациях, имеющих большой вес, хорошо видно отношение Горького к сложившейся расстановке сил в литературном процессе тех лет, его симпатии и предпочтения, которые в значительной мере (в той или иной форме) нашли свое отражение в ходе подготовки и проведения съезда. Очевидно, что не без вмешательства Горького были снивелированы определенные групповые крайности - как правого, "мужицкого", так и левого, "пролетарского", рапповского, флангов, поддержаны позиции "внепартийных" писателей как "более грамотных".

Конечно, с другой стороны, это стало возможным потому, что подобная стратегия литературного развития была поддержана Сталиным, в докладах А.Жданова, Н.Бухарина, К.Радека, при всех нюансах в их позициях.

Посредник между писателями и властью

В самом начале съезда от ЦК ВКП(б) и Совета народных комиссаров выступил секретарь ЦК А.Жданов. По сути и даже терминологически это было выступление самого И.Сталина - короткое, энергичное, установочное.

В речи Жданова мы узнаем характеристики, оценки, формулировки, аналогичные сталинским. Прежде всего знаменитое "инженеры человеческих душ"; далее утверждения, что "советская литература - самая идейная, самая передовая, самая революционная"; четко проведенная антитеза буржуазной и советской литературы.

Характерны и слова о том, что "наш писатель черпает свой материал из героической эпопеи челюскинцев, что для нашего писателя "созданы все условия", что "только в нашей стране литература и писатель подняты на такую высоту", призыв к овладению "техникой дела" и так далее. И, конечно, слова о "знамени Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина", победа которого и позволила созвать самый съезд. "Не было бы этой победы, не было бы и вашего съезда", - под дружные аплодисменты заявил Жданов.

Следует обратить внимание и на ключевую роль А.М. Горького в подготовке и проведении съезда. С одной стороны, он "свой" среди писателей, равный среди равных; с другой - он учитель, гуру, вознесенный над писательской массой своим опытом, старшинством (хотя были на съезде писатели и старше его), а главное - своими давними связями с большевиками, с Лениным, приближенностью к власти, к Сталину.

С Горьким еще можно спорить, не соглашаться с его отдельными умозаключениями, но в целом он не подлежит критике, его величают "великим", "величайшим пролетарским писателем", авторитет его личности и творчества непререкаем, бесспорен. Все это позволяло ему, как никому другому, взять на себя сложную и ответственную роль посредника, медиатора, моста между писателями и властью - роль, с которой он прекрасно справился.

Власть говорила на языке идеологии, политики, литература этот язык зачастую не понимала, ее этот язык раздражал, пугал; непонимание грозило конфликтом - как в случае с РАППом. Посредниками в этом сложном процессе пытались выступать Бухарин, Радек, но они были политиками, идеологами и в полной мере "своими" в писательской среде не воспринимались, к ним сохранялось известное недоверие. Горький же в этой ситуации оказался идеальным посредником, в этом состояла его поистине историческая роль. Конечно, при этом он порой вынужден был уступать в чем-то, упрощать, схематизировать литературный процесс, подчинять его идеологическим требованиям, быть в какой-то мере политиком, идеологом. Но все же язык Горького в этом постоянном диалоге художественной интеллигенции и власти был намного предпочтительнее, чем язык Жданова, а тем более Сталина. А главное, этот язык органично воспринимался "своим братом" - писателем.

Доклад Горького на Первом съезде советских писателей отличался широтой подхода к явлениям культуры в современном ему мире, и хотя в своих основных параметрах этот доклад был "выдержан" с точки зрения большевистской идеологии, он все же мало походил на фундаментальную марксистскую ортодоксию, которая была способна лишь оттолкнуть многих писателей.

Это был свободный разговор-рассуждение о проблемах развития культуры в мире, о ее роли в обществе; в контексте этого разговора органично воспринимались мысли о кризисе "старого мира", опасности фашистской чумы, об искренней вере в благотворность идей социализма в России и т.д. Широта взгляда, оригинальность и выношенность своего миропонимания, умение вести разговор с властью на равных, с одной стороны, и отстаивать (по мере возможности) интересы художественной интеллигенции, знание ее психологии, специфики творчества, с другой, - вот та основа, та двуполярность, которые позволяли Горькому выполнять его трудную и ответственную роль организатора литературы, посредника, собирателя и объединителя литературных сил. Роль, с которой, как уже говорилось, он успешно справился.

Достоевский как инквизитор

Одним из центральных был вопрос об отношении к классическому наследию, к выбору "учителей".

"Нам не по пути с Прустом и Джойсом, хотя учиться форме у них нужно", - неоднократно в разной форме прозвучало на съезде (хотя азбукой является принцип единства содержания и формы). "Джемс Джойс или социалистический реализм?" - так был поставлен вопрос К.Радеком. Нетрудно догадаться, какой предполагался и был дан ответ на этот риторический вопрос.

В докладах и выступлениях отстраивалась четкая, баррикадная, блоковая модель художественного процесса, согласно которой западные писатели делились на "своих" (Роллан, Дж. Рид, А.Нексе, Б.Шоу, А.Жид, Т.Драйзер) и "чужих" (одним из них стал Селин).

При этом, как уже говорилось, подчеркивалось, что советская литература априори - "самая передовая", "самая демократическая", "самая великая" литература в мире (см. эту формулу в докладе А.Жданова).

Впрочем, аналогичная модель распространялась не только на западную, но и на русскую литературу прошлого. Тон был задан, как и во многих других случаях, в докладе М.Горького.

Достоевскому приписывалась роль "искателя животного начала в человеке" - и "не для того, чтобы опровергнуть, а чтобы оправдать" это начало┘ Горький обвинял Достоевского в клевете на Белинского, в оправдании и идеализации крепостного права в России.

Горький признает гениальность Достоевского, но как личность, как "судью мира", утверждает он, Достоевского "очень легко представить в роли средневекового инквизитора" (Стеногр. отчет, с. 11).

По мнению Горького, Достоевский оказывается виновным в повороте части русской интеллигенции после революции 1905-1906 гг. "от радикализма и демократизма в сторону охраны и защиты буржуазного "порядка" (там же). Как видим, основная критика направлена против политических, идеологических взглядов Достоевского как консерватора, "реакционера", друга Победоносцева, против Достоевского - автора "Бесов".

Пафос Горького в полной мере поддержал на съезде Виктор Шкловский. "Если бы сюда пришел Федор Достоевский, - сказал он, - то мы могли бы его судить как наследники человечества, как люди, которые судят изменника, как люди, которые сегодня отвечают за будущее мира".

Отношение к революции - вот что должно определять отношение к писателю, в том числе к Достоевскому, считает Шкловский. "Ф.М. Достоевского нельзя понять вне революции и нельзя понять иначе как изменника" (Стен. отчет, с. 154).

Позже, правда, В.Шкловский сам признает, что он был не прав, обвиняя Достоевского "в измене революции", и свои упреки снимет в книге "За и против", написанной в 1960-е годы┘ (См об этом: В.Шкловский. Съезд писателей. Новый мир, 1984, # 8, с. 239.) В статье Шкловского "Достоевский" 1971 года мы также не находим слов об "изменнике" и необходимости судить великого русского писателя. Но "судебный процесс" над писателем продолжается и в этой статье: "Достоевский хотел отказаться от будущего. И не мог отказаться. Он понимал неизбежность революции, той, которую нельзя запретить. Он дал мир в споре, в натяжении противоречий, неснимаемых противоречий┘" (В.Шкловский. В 3 тт. Т. 3. М., 1974, с. 384).

Впрочем, характерно, что тот же Шкловский в своем выступлении на съезде судит и Маяковского. "Виноват" - также выносит приговор Шкловский, и приговор этот объясняется странно. Оказывается, Маяковский "виноват не в том, что стрелял в себя, а в том, что он стрелялся не вовремя и неверно понял революцию┘" (с. 155).

У Горького и Шкловского по отношению к Достоевскому часто встречаются слова "непонятно", "трудно понять" и т.п. Что ж, это по крайней мере честно┘

Доклад Бухарина: литература и политика

Большой интерес вызвал на съезде доклад Н.И. Бухарина о поэзии и "задачах поэтического творчества в СССР" (28 августа, 19-е вечернее заседание, на 12-й день работы съезда, после докладов Горького, С.Маршака, К.Радека, В.Кирпотина, докладов по национальным литературам).

Бухарин был представителем либерального крыла в партии. Это относится и к его взглядам на литературу и искусство, что отчетливо проявилось в докладе. Однако позиция Бухарина не была однозначной; праволиберальные взгляды соседствовали в нем с левыми, ленинскими принципами и установками: он был за партийность литературы, разделял классовый подход, был за "монументальность" искусства, за соцреализм и т.д. Сам он искренне считал себя последовательным ленинцем.

Как известно, в 30-е годы Бухарин оказался втянутым в острую политическую борьбу со Сталиным и его соратниками, смысл которой заключался в разном понимании форм и методов построения социализма. К 1934 году ему удалось отмежеваться от троцкизма, он резко выступал против Троцкого, позже отошел от Зиновьева и Каменева. На XVII съезде партии (1934) он был в некотором смысле реабилитирован, избран кандидатом в члены ЦК (ранее был членом ЦК), назначен главным редактором газеты "Известия". Однако его принципиальные разногласия с политикой Сталина оставались, и перемирие, как покажут события, было временным и недолгим. Уже через два года в связи с процессом над Зиновьевым-Каменевым, вновь всплывает имя Бухарина как сторонника оппозиции. А еще через два года, в 1938 году, его будут судить и приговорят к смерти как заговорщика и империалистического шпиона.

В этом исторически уплотненном контексте Бухарин, надо думать, понимал, сколь был важен для его политической карьеры, самой судьбы доклад, который, конечно же, слушали внимательно не только делегаты-писатели┘

Когда-то Маяковский мечтал, чтобы на политбюро доклады о поэзии делал Сталин. На съезде, как уже говорилось, от политбюро делал доклад не Сталин, а Жданов. Бухарину в то время выступать от политбюро уже не доверяли; он выступал "от себя". Эта позиция была одновременно и удобна, и крайне уязвима. Удобна потому, что она позволяла Бухарину достаточно свободно, даже вкусово выстраивать свои оценки и предпочтения в литературе. А уязвимо потому, что за ним не стояло высочайшее "есть мнение", поэтому оно не было защищено от критики, переходившей в нападки с вполне определенной политической подоплекой.

Главная мысль Бухарина: время летит вперед, изменяется жизнь, читатель становится грамотнее, культурнее и его уже не удовлетворяет крикливая, поверхностная поэзия Демьяна Бедного, комсомольских поэтов, более того - Маяковского. Для читателей 1930-х годов все ближе и понятнее становится поэзия Бориса Пастернака, который, таким образом, оказывается едва ли не образцом современной Бухарину поэзии. Сергею Есенину Бухарин противопоставляет Александра Блока как более культурного поэта; Есенин же, по мнению Бухарина, весь в прошлом, он идеализирует патриархальную старую деревню, не принимает город┘

Все вроде бы верно, Бухарин (во всяком случае, внешне) не выходит за рамки партийной концепции литературного процесса тех лет. И в то же время нельзя не разглядеть и некоторые "тайные" мысли, некую внутреннюю полемику Бухарина со своим главным противником. Ведь не кто другой, как Сталин, назвал Маяковского "величайшим поэтом советской эпохи". Духом внутренней полемики пронизан весь доклад Бухарина, и этого не могли не заметить те, против кого этот дух был обращен.

Ясно, что в обстановке острой политической схватки в те годы сам писательский съезд по определению приобретал характер идеологической, политической борьбы. Понимал ли это сам Бухарин? Безусловно, понимал и пытался использовать свое выступление как еще одно открытое обращение с общественной трибуны. Это было прежде всего обращение к сторонникам. Он делал доклад о литературе, а между строк звучали убеждения Бухарина-политика. Он открыто не призывал к борьбе с жесткой, авторитарной политикой Сталина, но весь тон, вся аргументация, которой он пользовался, были направлены против этой политики.

Пронизывающая партийность

Вс. Иванов, один из "Серапионов", на съезде выступил с резкой критикой своих "заблуждений", объявил их "ошибками молодости". "┘Из них ("Серапионовых братьев"), - сказал Вс. Иванов, - не найдется сегодня ни одного, кто со всей искренностью не принял бы произнесенной А.Ждановым формулировки, что мы за большевистскую тенденциозность в литературе".

"Партийность... пронизывающая нас┘ И чем дальше, чем больше будет пронизывать нас эта партийность, тем больше мы должны изобретать", - словно заклинает он. Обратившись к классическим романам прошлого века, Вс. Иванов критикует их авторов за то, что они ограничивались "семейным кругом знакомых или соратников героя романа", а нужны новые романы, которые охватывали бы "колоссальную массу людей". Он ратует за создание романов-эпопей, за производственный тип романа, который утверждался в те годы. (Кстати, еще один из "Серапионов" - Константин Федин, также выступавший на съезде и не нашедший нужным столь горячо и безоглядно поддержать "формулировки" доклада Жданова о "большевистской тенденциозности", выступал как раз против романов-эпопей, к которым призывал его коллега.)

Вс. Иванов в том же выступлении признавался, что "работа в одной из литературных бригад над созданием истории Беломорского канала будет и останется... одним из лучших дней моей творческой жизни". И снова - в который раз - он повторял, что гордится "все более растущей партийностью" - своей и всей советской литературы┘

И Максим Горький, горячо поддержавший пафос выступления Вс. Иванова, в своем заключительном слове имел все основания заявить о "победе большевизма на съезде".