Одно прижилось – второго не хотим

Важно поставить слову «реализм» разумные границы. Казимир Малевич. Супрематизм. 1915–1916. Государственный Русский музей

1

Если читаешь газеты, то думаешь, что самое плохое, что есть на свете, – это постмодернизм. Если смотришь  телепередачи – то же самое. Причем все делают вид, что не любят не только последний русский постмодернизм, но – будьте внимательны! – весь мировой тоже. Кого именно, отдельно не оговаривается, просто говорится так: «...слава богу, что наша великая литература наконец-то отказалась от этих постмодернистских игрищ и теперь...», «...это вам не какие-нибудь постмодернистские выкрутасы, это...» Но имя врага не называется никогда. Может быть, потому что имя его – легион, а может, потому что если сказать прямо: «постмодернистские игрища Борхеса», «постмодернистские выкрутасы Фаулза», «постмодернистское фиглярство Эко» или «постмодернистский формализм Пинчона», – то сразу станет как-то неловко. И то правда, какие Борхес, Фаулз, Эко или Пинчон постмодернисты, они же наши, родные, а значит – реалисты, ну, может, немного с причудами, со своей, так сказать, концепцией, но реалисты. Мы же их читали и помним, что они нам ничего страшного не сделали, в отличие от настоящих постмодернистов, которые, как настоящие постмодернисты, все хорошее ни в грош не ставят и все время норовят как-нибудь так поиздеваться над всем и вся, включая читателя, включая тебя лично.

Путать, путать, путать – всегда и везде – постмодернизм с авангардизмом. Путать, как раньше путали с авангардизмом модернизм. Помните: «футуризм – модернизм»? Да. А «символизм – модернизм»? Да. А «акмеизм – модернизм»? Да. А «сюрреализм – модернизм»? Да. А «джойскафкапруст» – тоже модернизм? Да. А модернизм – модернизм?

Если же пристают с ножом к горлу: чем модернизм не реализм, а реализм не модернизм, то отвечать примерно так: ну, во-первых, интертекст (было у романтиков), во-вторых, экспериментирование с формой и стилями (было еще в эллинизме), в-третьих, принцип создания новой реальности (было у всех и всегда), в-четвертых, не ваше дело, и в-пятых – что-то там происходит с человеком. Думает он как-то о себе иначе, мир воспринимает по-другому, короче – эпоха. А эпоха – это когда появилось искусственное освещение, когда появились радио, телефон, нескоростной транспорт сменился скоростным, и день/ночь, тогда/сейчас, оттуда/отсюда, зачем/незачем поменялись местами или как минимум обнаружили, что они уже не те оттуда/отсюда, какими были тогда/сейчас, а какие-то новые. А значит, тому, кто хочет навести на них перо (узаконить в литературе), надо искать для узаконивания новые формы, стили и слова.

Так что, по гамбургскому счету, модернизм от реализма ничем не отличается, кроме того, что они принадлежат разным эпохам и выражают их – каждый свою – по-своему. И, положа руку на сердце, даже страшила Джойс, если на какое-то недолгое время забыть о мировоззрении эпохи, тоже никакой не модернист, а нормальный такой реалист, как все. А форма и стиль – так мы что, «Героя нашего времени» или «Что делать?» не читали? Не говоря уже о «Сентиментальном путешествии».

Но вся беда в том, что об эпохе забывать нельзя, иначе вся история литературы станет одним большим реализмом, как у Роже Гароди. Другой вариант: реализма не существовало никогда, сказал философ Вадим Руднев, потому что верить, что кто-то лучше других изображает реальность (какую? Всякую, внутренний мир человека – тоже реальность? Тогда всякую), все равно что верить в грифонов и Дедов Морозов. Все хорошо на своем месте: мрачные мысли в голове, странгуляционная полоса – на шее; слова «шея» и «странгуляционная полоса» – на бумаге; бумага – где ей и положено быть, на столе или в мусорной корзине. Реализм – в эпоху реализма, модернизм – в свою. Можно, конечно, пренебречь понятием уместности и, руководствуясь понятиями «приспичило» и «так надо», обращаться к своей (другой) эпохе с теми самыми словами, какими Катулл обращался к Лесбии или Маяковский – к рабочим Кузнецкстроя, но это будет – как бы сказать?.. Лично я бы и на месте эпохи, и на месте Катулла с Маяковским серьезно обиделся.

2

По-разному, ой как по-разному можно представлять себе то, что стоит за литературным процессом. Можно так: сначала появилось одно, потом это одно сменилось другим, потом другое сменилось третьим, потом третье – четвертым, четвертое – пятым, а пятое – шестым. Можно иначе: сначала появилось одно, за ним другое, но маленький кусочек первого остался во втором, а когда пришло третье, то маленькие кусочки первого и второго вошли в него, затем настал черед четвертого... Еще можно дофантазироваться до такого (назовите такое «избушкой»): появилось первое и поселилось в избушке, потом появилось второе и тоже поселилось в избушке, и стали они там жить-поживать, пока не пришло третье, с которым тоже пришлось делиться кондоминиумом, потом четвертое... я вспомнил, чем все это заканчивается – приходит медведь, и избушка разваливается к чертовой бабушке. Или вот еще, глядишь, вариант: возникает первое, на смену ему приходит второе, и все нормально, на смену второму – третье, и все нормально, третьему – четвертое, а потом вдруг раз – и всему (всему-всему) настает полный реализм. Навсегда. А все, что после него, объявляется параллельным миром и, значит, нечестным, незаконным и неправильным. Бандформированием, с которым все должны бороться.

У меня есть книжка «Борьба методов и направлений в литературе современного Запада» – хотите дам почитать? Как хотите. А может, дать «Современные проблемы реализма и модернизм»? Тоже нет? А «Модернизм. Анализ и критика основных направлений»? Там еще первая глава – «Модернизм – кризис буржуазного искусства». Опять нет? Странно, а ведь раньше читали, я помню. А хотите книги Ильи Ильина, и не одну, а сразу три или четыре? Он там пишет, что постмодернизм – такая эпоха (ну как с модернизмом, только в этот раз воздушные сообщения, телекоммуникации, потом Интернет), а постмодернизм – художественное выражение этой эпохи, ее мировоззрение, виденье мира. И кто, значит, живет в этой эпохе, тот и постмодернист. Прикольно, да?

3

Чтобы бороться со злом, его нужно позвать. Громко. Хором. Как Деда Мороза. Только всегда есть опасность, что ты его позвал, а оно оказалось сильнее и осталось. Особенно если оно в своем праве – в своем времени и своей эпохе. И вот ты стоишь, жутко нервничаешь и думаешь: «Кто меня просил будить лихо, пока оно тихо?»

Вы думаете, я о постмодернизме и модернизме? Нет, я уже о реализме. Хотите цитатку из академика Затонского? Хотите–не хотите, все равно процитирую: «Важно поставить словечку «реализм» разумные границы. То есть распространять лишь на европейских и американских художников, повернутых между 1830-ми и 1880-ми годами лицом к социальной проблематике. Но после Флобера (а еще лучше – перед ним) надлежало бы подвести черту: литературная школа завершила свое земное существование, а то, что марксисты post factum нарекли «реалистическим методом», не более как идеологическая химера...»

«Повернутых», а? Это я вам еще Руднева не цитировал!

Вот и спрашивается в задаче: отчего, братья-славяне, не любим постмодернизм? Оттого, что не наш? Так реализм тоже привозной, не мы его выдумали. (А чего у нас вообще родного-то? Пушкин тоже вроде как весь французский. Или английский. Тредиаковского, что ли, почитать? Например, «Телемахиду».) Почему одно прижилось (точнее – прикипело намертво, точнее – нам так хочется думать), а второго не хотим? Ведь смогли же французы благополучно пережить свой хваленый классицизм, а американцы – романтизм, хотя казалось, никогда уже из него не выйдут, – и ничего страшного не случилось, ни один чук не гекнул, живут и дальше. А мы все цепляемся за этот реализм, как, прости господи, вот то самое за это самое.

Мне говорят: а) он один такой гуманистический («реализм – это гуманизм»); б) он один наиболее органично отвечает целям и задачам (и насущным потребностям? и насущным потребностям!) наших национальных представлений о художественном слове; в) и вообще – имейте совесть. Я говорю: в) взывать к совести – это все равно что измерять винни-пухов в милнах; б) я ведь тоже могу спросить: Булгаков – реалист, да? Набоков – реалист, да? Венедикт Ерофеев, Саша Соколов, Евгений Харитонов – реалисты? И если вы мне на все эти вопросы ответите «да» или, того пуще, посмеете сказать, что Соколов или Ерофеев не отвечают вашим национальным представлениям об изящности изящной литературы, то вы, господа… в общем, увы вам и еще раз увы.

А вы никогда не задумывались, что в том, что мать Иисуса и магдалинская проститутка носили одно и то же имя, кроется глубокий смысл? И что утверждать то, что вы называете вечными ценностями, можно по-разному, в том числе и «от противного»? И заниматься гуманизмом, мои друзья, тоже можно разными способами.

Так что, видите, не все так плохо, как вам кажется.

4

Вот же преемственность: раньше, при советской власти, ругали модернизм, теперь, уж и не знаю при какой, – постмодернизм. Ну, раньше – понятно, идеология такая. Что – теперь еще одна идеология?

Ладно, по порядку. Итак, причины, по которым нагнетается ненависть к постмодернизму и обществу прививается идеология «реализм – хороший, наш; постмодернизм – плохой, не наш». Первая, понятная и простительная: слово «постмодернизм» от частого употребления подыстрепалось и затерлось, было настолько модным, что стало никаким, каждый от балды называл постмодернизмом все что угодно, и чаще всего то, что его эпатировало и шокировало. Есть в этом вина постмодернизма? По большому счету, если пофилософствовать, то – да, как у любой жертвы, попадающей под нож («а че он тут ходит?»), но мы ведь не философствовать сюда пришли, поэтому – нет.

Вторая, понятная и непростительная: постмодернизм, как и в свое время модернизм, путают с авангардизмом, не желая прислушиваться к тому, что постмодернизм – одно, а авангардизм (если вам будет легче – даже поставангардизм) – другое. Нужна цитата из Вадима Руднева? «В системе эстетических ценностей культуры ХХ века, ориентированных на новаторское понимание того, как следует писать и жить, необходимо различать два противоположных принципа – модернизм и авангардное искусство. В отличие от модернистского искусства, которое ориентируется на новаторство в области формы и содержания (синтаксиса и семантики), авангардное искусство прежде всего строит системы новаторских ценностей в области прагматики. Авангардист не может, подобно модернисту, запереться в кабинете и писать в стол; самый смысл его эстетической позиции – в активном и агрессивном воздействии на публику. Производить шок, скандал, эпатаж – без этого авангардное искусство невозможно».

Перевели дух? Тогда поехали дальше: «Авангард не создал новой поэтики и своей поэтики не имеет; но зато он создал свою новую риторику: неклассическую, «неаристотелевскую» систему средств воздействия на читателя, зрителя или слушателя. Эти средства основаны на нарушении «прагматических правил»: в авангарде субъект и объект творчества то и дело перестают выполнять свое прямое назначение. Если классическая риторика – это использование эстетических приемов во внеэстетических целях, то новая риторика – это создание квазиэстетических объектов и квазиэстетических ситуаций. Крайние точки зрения явления таковы: либо неэстетический объект выступает в эстетической функции (так, Марсель Дюшан вместо скульптуры установил на постаменте писсуар), либо эстетический объект выступает в неэстетической функции (так, Дмитрий Александрович Пригов хоронит в бумажных «гробиках» сотни своих стихов)».

Устали? Потерпите еще немного. «Говоря об искусстве ХХ века, следует четко различать, когда это возможно, явления модернизма и авангардного искусства. Так, ясно, что наиболее явными направлениями авангардного искусства ХХ века являются футуризм, сюрреализм, дадаизм. Наиболее явные направления модернизма – постимпрессионизм, символизм, акмеизм». Хватит? Мне – да.

Есть ли вина постмодернизма в том, что заурядный массовый читатель (обыватель? обыватель) любит только то, что на букву «г» («гламур», «гламур», «гламур»), и ненавидит авангардизм за то, что тот ненавидит его? И в том, что из всех художественных стратегий и теоретических принципов постмодернизма, из всех нонселекций, двойных кодирований, украденных объектов, эхокамер, нониерархий, кризисов авторитетов, метарассказов, коллажностей и дезиллюзионизмов – вещей хороших, нужных и полезных – нокаутированный авангардизмом обыватель запомнил только тотальную иронию и повторяет ее повсюду, как попка-дурак? Да, наверное, отчасти – да («извращаться – плохая примета, я тебя никогда не забуду»), но это «отчасти» – такое маленькое, такое трогательное и беззащитное, что я не знаю, кем нужно быть, чтобы делать из такой махонькой симпатичной мушки такого громадного страшнючего слона.

И третья причина – тоже понятная и непростительная. («Друг мой. Друг мой!.. Я приступаю к самым скорбным страницам повести и невольно вспоминаю о тебе...») Я не знаю, как точнее назвать то, о чем сейчас думаю. В голове вертятся какие-то странные слова: «реализм-национализм», «нациореализм», «реализмонационализм».

Знаете, меня всегда волновал вопрос: почему ни один тоталитарный режим, ни одна националистическая диктатура ХХ века не сделали модернизм (авангардизм, постмодернизм – это именно тот случай, когда без разницы) для себя титульным искусством? Наоборот – стремились его подавить, уничтожить или, где помягче, просто не обращать на него внимания. Вот у нас был соцреализм и те веселые книжки типа «Современных проблем реализма и модернизма», которые я вам показывал. В Германии при Гитлере с модернизмом и авангардизмом («выродившимся искусством») тоже боролись, но методами не реализма, а романтизма. Это назвалось «железной романтикой», «барабанной лирикой» и «литературой земли и крови». Да и в странах, где демократия и всяческие свободы, кстати, тоже: я никогда не слышал, чтобы экзистенциализм, или «новый роман», или драма абсурда считались во Франции официально признанным господствующим творческим методом. Бывали, конечно, отдельные казусы с Маринетти и Маяковским, но на то они казусы, на то и отдельные. 

Не хочется произносить таких слов, как «нонконформизм» по отношению к модернистско-авангардистско-постмодернистскому искусству и «сервилизм» по отношению к реалистическому и романтическому, ведь в XIX веке и с реализмом, и с романтизмом было все в порядке, – но собака, как мне видится, зарыта где-то тут. Есть ли в этом хоть немножко вины постмодернизма? Да, наверное, немножко есть: я не представляю себе постмодернизм в роли метронома Великой Державы. Кому от этого хуже – постмодернизму или Великой Державе, не знаю.

5

Те, кто прожил первую половину жизни в одной квартире, а потом переехал в другую, знают, что новая квартира, в которой живешь сейчас, никогда не снится, а все время снится старая, в которой вырос и которую покинул навсегда. Я понимаю почему, а вы?