С преувеличенной осторожностью

Писатель – это корова. Казимир Малевич. Корова и скрипка. 1913. Русский музей

Но дело, конечно, не в высоких оценках Эртеля, а в особенностях его биографии. Напомню, Артюр Рембо родился в 1854 году, а Эртель – через год, в 1855-м. Первое совпадение. Второе важнее: оба бросили писать. Рембо – так в девятнадцать лет, Эртель – ближе к сорока. После «Гардениных» (вышли в 1889 году) он не смог удержаться на взятом уровне и завязал с писательством.

Эртель родился в семье управляющего поместьем, сам служил таковым с юных лет, на несколько лет, открыв для себя литературу, уехал в Петербург, но в итоге вернулся на Воронежскую землю и продолжил управлять чужими имениями. Попытка самому стать хозяином не удалась: «…я, считавшийся дельным хозяином в чужом богатом имении, оказался никуда не годным в своем маленьком». Этим он повторил путь Рембо, у которого разочарование в литературе наступило гораздо быстрее. Французский поэт после скитаний по свету уехал в свой «Воронеж» – Африку, где и занимался торговлей десять лет без особенных успехов, пока не скончался от последствий жаркого климата. Эртель умер тоже сравнительно рано, пятидесяти двух лет.

И Рембо и Эртель демонстрируют крайнее проявление известного феномена отхода от литературного творчества. Другие, бросив писательство, работают при редакциях, преподают и т.д., но вот чтоб так решительно променять музу на торговлю или сельское хозяйство, такое бывает очень редко.

Примеров молчания известно немало. Адам Мицкевич после «Пана Тадеуша» ничего более не сочинял с 1834 года до своей смерти в 1855-м (за единственным исключением 1839–1840, когда создал очень краткий «лозаннский цикл»). Блок умолк в 1916 году, сочинив после лишь «Скифов» и «Двенадцать», не считая немногих стихов «на случай». 

Но все они не уходили от литературы, Мицкевич читал о ней лекции, Блок переводил. А Рембо и Эртель решительно изменили свою жизнь. Француз, конечно, наиболее радикально, вообще оборвав любые связи с литературными кругами и полностью вычеркнув поэзию из своей жизни. Эртель, уйдя в хозяйство, все-таки не превратился в затворника, встречался с молодыми писателями, как с тем же Буниным, рассуждал о многом в письмах.

Письма же Рембо родным и деловым партнерам поражают своей сугубой практичностью – так бы мог писать любой купчишка. В них нет ни малейшего намека на нечто высшее, на то, что их автор когда-то был поэтом. Сплошное нытье о коммерческих незадачах, жалобы на здоровье, максимум философии – констатация разочарования в жизни.

Что их разделяет, так это то, что Эртель все же дает объяснение своего молчания, как в письме к дочери Наталии в 1903 году: «…что касается писания повестей и рассказов, то, во-первых, этих штук и без меня множество пишут – и многие пишут так, как мне не написать. Во-вторых, я не совсем уверен, что такие штуки очень нужны, раз есть Достоевские, Толстые, Тургеневы, Чеховы. В-третьих, свойство и характер моего писательского дарования всегда были «антицензурны», то есть меня всегда влекло к общественным и политическим темам, а не психологическим, в России же  этого касаться можно с такою преувеличенною осторожностью, что получается какая-то слабая дребедень…» Рембо же нигде и никогда никому не пояснил внятно причины своего литературного самоубийства. А свидетельства «мемуаристов» – штука ненадежная.

Меня такие вещи всегда очень интересовали, ведь литературный талант – проявление особого устройства физиологии и психики, нервной системы при соответствующих социальных условиях. Как он может исчезнуть или перестать проявляться? Что происходит в организме? Какие отделы головного мозга поражаются и чем? Или некие гормоны перестают вырабатываться?

С этим же связано другое, куда более широкое явление – угасание таланта. Если Тютчев или Ахматова с юности до старости пишут «хорошо», то есть примерно на одном уровне, пусть, может, стилистически различаясь, как тот же Пастернак, но не теряя гениальности, то мой любимый Бальмонт после 38 лет впадает в страшную графоманию, плодит множество бездарных стихотворений. И таких, как он, едва ли не большинство среди поэтов

Но вот чтоб совсем отказаться от литературного творчества... Даже Толстой после «сдвига по фазе» не отказался. И Гоголь. Помнится, я разговаривал с поэтом Максимом Лаврентьевым на эту тему, спрашивал, как он может подолгу не писать стихов. Не помню точно, что он ответил, кажется, что-то вроде «не чувствует позыва», почти как Блок в свое время сказал, что не слышит «музыки мира».

Не знаю, для меня это звучит странно. В моем представлении поэт (писатель) подобен дойной корове, которая, если она здорова, не может не приносить молока, и, чтоб ей не распирало вымя, ее нужно доить. Если ты не слышишь музыки времени, то и пиши о том, что не слышишь.

Для Рембо поэзия всегда являлась средством, а не целью. Так что, возможно, разочаровался он не в себе, а в избранном инструменте. Не стоит забывать, что литературой он занимался три года, и то урывками, так что для него это был не более чем эпизод. Что до Эртеля, то восторги Толстого и Бунина представляются преувеличенными. Его «народный язык» – не вполне удачная попытка записи устного просторечия, против чего предостерегал еще Чехов, мол, не стоит злоупотреблять «таперича» и «чавой-то». И он правильно оценил себя скорее как публициста, а не новеллиста. Чем быть заурядным писателем-народником, действительно лучше управлять громадным имением.