Дрейфусарство

Кристоф Шарль. Интеллектуалы во Франции: Вторая половина XIX века / Пер. с фр. - М.: Новое издательство, 2005, 328 с.

Они появились на свет позже своих русских собратьев-интеллигентов - в самом конце XIX века. Дату их рождения можно назвать точно: это 13 января 1898 года. В этот день Эмиль Золя выступил в защиту капитана Альфреда Дрейфуса, обвиненного в государственной измене: опубликовал в газете L"Aurore "Открытое письмо Президенту Республики", вошедшее в историю под названием "Я обвиняю". Он настаивал на невиновности Дрейфуса и обвинял министров, Генеральный штаб и военный суд в сознательных фальсификациях.

На следующий день была опубликована коллективная петиция, озаглавленная просто: "Протест". Ее подписали профессора и литераторы, художники и журналисты, студенты и "лица без особого звания". Все они присоединялись к письму Золя, требуя вслед за ним пересмотра дела Дрейфуса. После этого один из главных антидрейфусаров, Морис Баррес, напечатал статью, в которой презрительно именовал это коллективное письмо "Протестом интеллектуалов". Слово немедленно вошло в обиход.

Дело Дрейфуса не только раскололо надвое французское общество. Оно вызвало к жизни новую социальную силу: тех, кто брался с позиций разума как независимая инстанция судить обо всем происходящем в обществе. Слово "интеллектуалы", прозвучавшее из уст противника фактически как оскорбление, они приняли в качестве своего имени и с тех пор с ним не расставались.

По крайней мере так считает Кристоф Шарль - французский историк, директор Института новейшей и современной истории при Национальном центре научных исследований. Специально для русского издания он собрал в одну книгу свои работы разных лет, посвященные происхождению и становлению этой социальной группы.

Хотя люди, зарабатывающие на хлеб умственным трудом, существовали давно и повсеместно, вплоть до дела Дрейфуса существительного "интеллектуал" во французском языке не было. Те, кого это слово стало обозначать, прежде объединялись под именем людей "свободных профессий": врачи, юристы, ученые, писатели, журналисты, художники. И объединяло их не только использование ума в качестве рабочего инструмента. "Свободные профессии", пишет Шарль, всегда "были не индустрией, а скорее служением": в них изначально "культивировалась идеология бескорыстия". Именно поэтому они, вообще-то всегда стремившиеся освободиться "от политического диктата", с такой готовностью выступили в деле Дрейфуса как самостоятельная сила.

Дело Дрейфуса, по Шарлю, стало в истории французских интеллектуалов формирующим первособытием: по сию пору в их социальном поведении воспроизводятся базовые схемы, сложившиеся тогда. Но Дрейфус Дрейфусом, а ведь тогда действительно были осознаны очень важные вещи - определившие весь ХХ век и до сих пор не потерявшие значения.

Прежде всего - то, что интеллект способен быть средством социального самоутверждения, источником самостоятельной общественной позиции. Что он, более того, может быть источником власти, не нуждающейся ни в каких других источниках. Но и еще более того: интеллект, как ничто другое, выводит человека за пределы его неизбежно узкой социальной ниши. Он превращает ученого, врача, писателя в человека вообще: наделяет его едва ли не универсальностью, присущей Абсолютному Разуму. Поэтому от имени интеллекта можно и должно не только судить обо всем, но и - это даже главное - брать на себя роль ведущей общественной силы. "Дрейфусарство", пишет историк, привлекло такое количество сторонников и победило благодаря тому, что содержало в себе две важнейшие идеи, напрямую связанные с ценностью независимого интеллекта. Это "идея принципиального нонконформизма" и "идея политического выступления в обход официальных политических каналов", напрямую. Здесь - начало разнообразных традиций интеллектуального протеста в ХХ веке: от идеологов французского 1968 года до советских интеллигентов-диссидентов. Общее у них при всех различиях одно - тесная связь интеллекта со служением, независимостью и нравственными ценностями.

Такое видение интеллекта, считает Шарль, образованные "дрейфусары" предложили впервые в мировой истории. И лишь затем, полагает он, эта сугубо французская поначалу модель поведения была заимствована в других странах. Некоторые считают, что он преувеличивает. Но его можно понять. Для французов интеллектуалы - точно такой же предмет гордости и воплощение национальной специфики, как для нас - русская интеллигенция.