Колыбель «Онегина»

Море – символ вечной красоты природы. Иван Айвазовский, Илья Репин. Пушкин на берегу Черного моря.1887.     Всероссийский музей А.С. Пушкина

Итак, не текст, но миф, его на Пушкина тоже хватает. Если в Петербурге нужно было прилагать усилия для усвоения иного «образа» и «образования», то в Крыму, краю ожившей европейской исторической мифологии, они открывались как бы непосредственно. Это не искусственное окно, а прямое, не нуждающееся в заклеивании каким-то «текстом». Не зря в «Кавказском пленнике», который дописывался в Крыму, Пушкин впервые в своем творчестве употребил слово «европеец» – так был назван оказавшийся в плену герой поэмы. И в «Бахчисарайском фонтане» Пушкин творчески ориентировался на основанный Байроном жанр европейской «восточной» поэмы.

Особый интерес представляет воссоздание оставшегося в черновиках замысла поэмы «Таврида». Один из первоначальных вариантов описания полуострова:

Где светлой роскошью

природы

Оживлены холмы, луга

И лавровые своды.

Но вот последний стих наконец заменен собственно «крымской» деталью: «Где скал нахмуренные своды».

Вячеслав Кошелев. Таврическая  мифология Пушкина:  Литературно-исторические очерки. – Великий Новгород – Симферополь  – Н. Новгород: Растр, 2015. – 304 с.

Ориентация на батюшковскую элегию «Таврида» обнаруживается во фрагменте «За нею по наклону гор», переработанную потом в онегинскую строфу. В «Тавриде» – «наклон гор», в «Онегине» – «море пред грозою». В обоих случаях пейзажная деталь служит фоном и «переходом» для упоминания о «ножках». Земной Элезий, земля, одушевленная любовью, ценнее небесного рая. Не зря Пушкин потом напишет князю Николаю Голицыну в Артек: «Там колыбель моего «Онегина». «Колыбель» в данном случае, по словам автора, ограниченное пространство, в котором развивается младенец. То есть не только территориальное, в определенном смысле она может быть сопоставлена с ограниченным пространством строфы, которое придается разветвленным рассуждениям. «Колыбелью» стала раскачивающаяся в своих вариантах «Таврида».

Земной Элезий, земля, одушевленная любовью, ценнее небесного рая. А что такое рай? Это полное соответствие воображения и действительности. Иван Муравьев-Апостол, книга которого «Путешествие в Тавриду в 1823 году» сопровождала Пушкина в ходе «повторного», творческого путешествия по Крыму, любовался «предметами природы, так сказать, искусству подражающей». В Байроне Пушкина, как и Батюшкова, привлекала идея противопоставления «суетной» и преходящей человеческой красоты – и вечной, устойчивой красоты «дивной природы», «владычицы» всего земного, символом которой в романтическом сознании оказывалось море – «огромный океан». Сам же Пушкин встретился в Крыму с «природой, удовлетворяющей воображение». В том числе и воображение социальное. «Ч…, помнишь ли былое?/ Давно ль с восторгом молодым/ Я мыслил имя роковое/ Предать развалинам иным?» «Развалины иные» – это «осколки самовластья» как лучший материал для написания «имен», но теперь пришло понимание, что лучше воспользоваться проверенным «камнем, дружбой освященным». Развалины незавершенного текста освящены мифологической дружбой.