Пустыня Абиш

УОЛТЕРА АБИША числят по ведомству "американской экспериментальной прозы 70-х", что совершенно неверно. Абиш - американец, но это скорее один из фактов его биографии, чем свойство творческого метода. Барочным упражнениям Томаса Пинчона и Джона Барта противопоставлены у Абиша формализм и рассудочность его прозы. Тексты Абиша после них - что выжженная пустыня после джунглей: препятствий, с одной стороны, никаких, видимость отличная, мухи не кусают, пауки на голову не падают, но где тут, спрашивается, обещанный "эксперимент"?

Барт, Пинчон, Берроуз, Абиш: известность и успех приходят к ним в определенное время и в определенном месте - в Америке эпохи Postbeat. Но битнический опыт для эмигранта Абиша - посторонний, непрожитый. Чтоб перебросить с намытого им литературного островка мостки к "предшественникам", метить придется не в американцев, но в европейцев: Музиля, Беккета и Роб-Грийе. Абиш, кстати, своих предпочтений не скрывает: героя "Сколь это по-немецки", писателя, он поселяет в дешевой швейцарской гостинице, в которой останавливался Музиль. Аналогии с Беккетом и Роб-Грийе не такие прямые, но очевидные: та же экономия письма, лаконичность, та же одержимость поверхностью без глубины и свойств, то же развитие сюжета в пустоту и организация продуманных текстовых конструкций вокруг случайных сюжетных точек, чудесным образом превращающихся в центры.

Еще одна фигура, безусловно важная для Абиша, - Виттгенштейн. В рассказе "Английский парк" и в романе "Сколь это по-немецки" выведен антипод Виттгенштейна - немецкий философ Брумхольд, озадачивающий человечество одним простым вопросом: "Что такое вещь?" Под живущим в лесной хижине Брумхольдом без труда распознается Хайдеггер, который, конечно же, вопрошал о "бытии", а не о "вещи", но дело не в этом, а в самом требовании глубины там, где все лежит на поверхности. Но поверхность игнорируется, как игнорируют жители немецкого города Брумхольдштейн, названного так в честь великого философа, который построен на территории бывшего концлагеря Дурст... Абиш отказывается от требования глубины, как и Виттгенштейн, повторявший: "то, что вообще может быть сказано, может быть сказано ясно, о том же, что сказать невозможно, следует молчать". Странно, что имя Виттгенштейна (а также Музиля) не упоминается ни в предисловии, ни в послесловии к книге, хотя аналогии здесь очевидны, притом не только содержательные, но даже биографические: Виттгенштейн и Абиш - австрийцы, эмигранты, нашедшие приют у англосаксов.

Безусловным изобретением Абиша является способ, с помощью которого он реконструирует целые национальные пространства со всем набором культурных, бытовых и даже языковых подробностей. Абиш не придумывает страну, не вспоминает и не додумывает, исходя из расхожих представлений. Он просто выбирает из этих представлений самые бесспорные и общеизвестные, группируя их так, чтобы привычность чужого образа была возведена в еще большую степень, стала еще более прозрачной. Страна Абиша - не ускользающая (Музиль), не абстрактная (Роб-Грийе), не забытая (Беккет). Это страна не странная. Она никак не отличается от того, что мы всегда знали о ней. Проблема же "национальной идентичности" - это проблема глубины, которой нет, а есть расхожая и всем доступная благодаря масс-медиа поверхность.

Но главным изобретением, подводящим нас к существу абишевского "эксперимента", является не "фигура текста" а "фигура автора". Любой литератор помимо текстов продуцирует и образ авторской фигуры, за этими текстами стоящей. Абиш - творец без свойств, пустыня, в которой посредством простейших манипуляций с общеизвестным могут быть выстроены какие угодно страны и города. Экспериментирует ли здесь Абиш? Нет, это скорее читатель экспериментирует, предоставляя в распоряжение пустыни весь необходимый строительный материал, сиречь накопленные им же тривиальные образы чужого - "то, что известно всем". Пустыня воспроизведет их в точности, и источником литературного миража окажется не Автор и не какая-нибудь Германия, Африка, Мексика или Америка, которых, строго говоря, нет для нас вообще, а мы сами - ее читатели.

Пустыня без искушений, откровений и скрижалей, без центра и без тайны. Долго по ней не бродят: достаточно захлопнуть книгу, чтобы вновь обрести свободу. Как минимум - от литературы.