Григорий Медведев Александр Гольдштейн. Помни о Фамагусте: Роман. - М.: Новое литературное обозрение, 2004, 464 c.
Первым делом вспоминается Павич.
Писатель Александр Гольдштейн родился в Баку, живет в Израиле, награждался Малым Букером и Антибукером, входил в шорт-лист премии Андрея Белого. Его роман первым делом заставляет вспомнить Павича.
Когда вышли "Хазарский словарь" и "Последняя любовь в Константинополе", все "подсели" на балканскую экзотику, а кто-то из моих друзей даже принялся учить сербский язык. Гольдштейн не то чтобы подражает - он не из эпигонов - но, подобно Павичу, привносит в текст гений места и, выходи он большими тиражами, вполне мог бы открыть литературную моду на Закавказье. Плюс общая у них тяга к эксперименту. В "Помни о Фамагусте" несколько сюжетных линий в разных пространственно-временных плоскостях, которые перемешаны и взболтаны, да так, что и не сразу разложишь этот коктейль на составляющие.
Как и Павич, Гольдштейн располагает повествование в иудейско-мусульманско-христианских координатах. Только вместо Константинополя у него Баку, вместо Нови-Сада - Сергиев Посад, вместо Хазарии - Палестина. Среди героев - православные священники и дервиши-суфии, дельцы времен нэпа и даже гладиаторы, тоже времен нэпа (sic!), горцы-даглинцы, поклоняющиеся красоте, трагедии и смерти (уж не Мисима ли повлиял?) и застойные советские граждане.
Пересказать вкратце этот путаный и сбивчивый роман - дело заведомо неблагодарное и невыполнимое. Я ограничусь эпизодом. Очень понравилась вставная новелла, если можно это так назвать, о Хачатуре Абовяне - первом светском писателе Армении. Гольдштейн наряду с вымышленными героями вводит в текст реальных персонажей, заменяя детали биографии обстоятельствами повествования. Так вот, Абовян, будучи монахом, взбирается на Арарат и находит останки Ноева ковчега. Подробности такого рода вряд ли вызовут энтузиазм у составителей серии ЖЗЛ. Как и следующие: "Саван, купленный у бородатого купца в Карсе... (Абовян) извлек ближе к рассвету. Перья, чернильницы с красным и фиолетовым были в пенале. Каллиграфически он вписал шесть суждений в шесть черных в шахматном смысле полей, черных и на белизне савана... ножом вырезал в погребальных пеленах отверстия для движения ног, рук, головы и так в широкую простыню завернулся, просунулся, чтобы стала она на манер балахона". Если выше говорилось о некоторых параллелях с Павичем, то это - апофеоз.
Все персонажи романа тоже взбираются на свой Арарат, преодолевают среду: одни - режим, другие - материал, третьи, как это ни банально, - себя.
Да, кстати, Фамагуста - это город на Кипре, который после государственного переворота перешел в турецкое владение, с тех пор у греков "появилось присловье "Помни о Фамагусте", призывающее не мириться с захватчиками и не делать вид... что оккупация перестала быть оккупацией". Это понятие стало девизом романа. "Писатели, когда пишут... не помнят о Фамагусте, им кажется, что, если не назвать какую-то вещь... она сама собой рассосется... Неправильно... не рассасывается. Ее нужно назвать и описать лучше, чем она того заслуживает".
И называет, и описывает. Гекзаметром: "Рисовал оленей, виноградной лозою увитых, виллы романские возле ручьев италийских, птиц, облетающих юг, Марата, Сенеку, тучную урожайность, плодородье скотов, чашу довольства людей".
Читателю, помня о Фамагусте, тоже предстоит небольшое преодоление - прорваться через изломы ритма и завалы придаточных предложений к смыслу сказанного. Короче, через синтаксис - к катарсису.
