И колокольчик дрожит в синеве

Мои любимые цитаты из Синявского:

Под ножом каждая даст. Но еще вопрос - будет ли она подмахивать?

О "Декларации прав человека" начальник отряда сказал: "Вы не поняли. Это - не для вас. Это - для негров.

Старый лагерник мне рассказывал, что, чуя свою статью, Пушкин всегда имел при себе два нагана.

И, конечно, вот это:

Верить надо не в силу традиции, не из страха смерти, не на всякий случай, не потому, что кто-то велит и что-то пугает, не из гуманистических принципов, не для того, чтобы спастись, и не ради оригинальности. Верить надо по той простой причине, что Бог - есть.

Герой его последнего романа "Кошкин дом. Роман дальнего следования" - чудак, бывший учитель словесности. В его имени автор соединил своего отца Доната и сына Егора (он же известный французский писатель Егор Гран). В поисках старых писем, дневников и т.п. этот Донат Егорыч бродит по заброшенному особнячку и натыкается на всякие чудеса и мистику. Что наводит его на мысль о присутствии в особнячке носителя мирового зла, ведь чудак же! Тем не менее ему удается выйти на след Колдуна, который сеет заразу сочинительства и тем губит все живое (ср. у Блока: "Ведь я - сочинитель,/ Человек, называющий все по имени,/ Отнимающий аромат у живого цветка".) И вот по страницам романа проходят преступные элементы - от Льва Толстого до Солженицына, а вон там, за дальним поворотом, мелькнул сам Синявский┘

Настоящий писатель - еретик, говорил Замятин. Настоящая проза - ворованный воздух, говорил Мандельштам. Писатель - отщепенец, выродок, не вполне законный на земле человек, говорил Синявский.

Но и: Свобода! Писательство - это свобода.

Роман "Кошкин дом" Синявский писал на компьютере (Марья Васильевна заставляла). И оказывался, как в детстве, когда "воссоздание на бумаге чудных звуков и знаков препинания рисовалось магией, колдовством, но было мне даровано свыше... Почти как - чудо. Ангелы летают".

Есть некая несправедливость в том, что "Дело Синявского- Даниэля" как бы заслоняет его мистическую, ерническую, парадоксальную - прозу. Впрочем, несправедливость эта временная. И относительная.

Бросил когда-то Синявский-Терц бутылку в бурное море, не зная, доплывет ли. Так вот, бутылка - доплыла. Ее содержимое разошлось с пользой для русской литературы.

Самые въедливые, внимательные и пристрастные читатели Синявского - это писатели (вопреки известному анекдоту о чукче). С упырской жадностью набрасываются они на чужие тексты - тем и живы.

Да и сам Синявский был таким же веселым упырем. Он артистично играл с чужим словом (когда материал - тот же, а смысл - уже иной), как позже наши концептуалисты и - в степени высокого искусства - Владимир Сорокин.

Есть у Синявского прикол - текст "Золотой шнурок", который он (не без лукавства) называл "в какой-то степени образом новой русской прозы" при "тупиковом, но интересном состоянии литературы - "смерть субъекта, смерть объекта".

"- Какой шнурок у вас? - У меня золотой шнурок. - У вас ли железный молоток кузнеца? - У меня нет его. - Есть ли у вас что-нибудь хорошее? - У меня нет ничего хорошего..." И далее в том же духе. Чем не Сорокин!

И не только о буддийской категории пустоты думал Пелевин, давая имя своему герою. Как всякий русский поэт, его Петр Пустота - родня Пушкину. А про него Синявский-Терц прямо сказал: "Пустота - содержимое Пушкина. Без нее он был бы не полон, его бы не было, как не бывает огня без воздуха, вдоха без выдоха". Присутствует в "Чапаеве и Пустоте" и прямое указание на эту тезу: к концу романа, вновь оказавшись на Тверском бульваре, поэт Пустота замечает: "Бронзовый Пушкин исчез, но зияние пустоты, возникшее в месте, где он стоял, странным образом казалось лучшим из всех возможных памятников". (Кстати, смысл буддийской пустоты и пустоты, увиденной Синявским в Пушкине, близки.) Я уже не говорю о превращениях, к коим склонны персонажи Синявского-Терца: тот в ворону обернется, этот в ястреба, тот в лису, этот в борзую, тот в велосипед, а этот в мотоцикл┘

Легко обнаружить следы Синявского-Терца и в насыщенном растворе прозы Саши Соколова. И в красочной (анти)утопии "Кысь" Толстой┘ И, может быть, в лабиринтах "Бесконечного тупика" Галковского.

Впрочем, насчет Галковского - это перебор. Возникший из-за внешнего сходства - мысли всрасплох. Чего нет у Синявского, сколько ни ищи, так это жалости к себе, которой насквозь пропитан Галковский (и Розанов тоже).

Синявский, например, пишет: "Я похож на таракана, но не когда он бежит, а когда сидит, застыв на месте, в пустой отрешенности, уставившись в одну умонепостигаемую точку". Но ведь дело не в том, что человек себя с тараканом сравнил - дело в тоне.

Между Синявским-сочинителем и миром, в котором он обретается, - всегда дистанция, называемая иронией. То есть эстетически бескорыстная. (Для наглядности: у Достоевского и Набокова - ирония; у Толстого и Солженицына - нет). Отсюда и тон. И магия, странность, скольжение между мирами, чудо. "┘я не знаю другого определения прозы, кроме как дрожание какого-то колокольчика в небе: бывает, все кончено, но дрожит колокольчик, и это необъяснимо, но доносится издалека, с того конца света..."

Удивительно читать в повести "Суд идет": "Я прибыл в лагерь позже других, летом пятьдесят шестого. Повесть, для завершения которой не хватало лишь эпилога, стала известна в одной высокой инстанции <┘> Я не отпирался: улики были налицо". Написано за 9 лет до ареста.

Пускаясь на дебют, Синявский знал, что будет: посадят. Знал - и все равно писал, отправлял за границу, чтобы тексты не пропали. И Марья Васильевна знала. "Мы обезопасили себя тем, что поняли свою обреченность" ("Мысли врасплох").

Допустим, он двоится: на Синявского, академического филолога, и на Абрама Терца, "налетчика, картежника, сукиного сына". Но так ли уж маска отличается от лица? Или лицо - от маски?

Забавно, что Терца уже ставят в почетный ряд постструктуралистов. С их стороны, значит, Лакан, Фуко, Деррида. С нашей - налетчик, картежник, сукин сын. Нет бога, кроме деконструкции, и Абрам Терц пророк ее!

Нарушая, как преступник, литературные запреты, в жизни Синявский постулировал уважение к закону. "┘ "милость" выше "закона"... Да, согласен. Но в применении к государственному устройству мне эта теория представляется опасной и оскорбительной. Опасной - для человека, оскорбительной - для религии. Ведь деспотическим государством <┘> в действительности управляет не Бог, не Христос, а царь или вождь, который, к сожалению, нередко больше похож не на Бога, а на черта..."

Именно поэтому он выступил против расстрела Белого дома в октябре 1993-го. Опубликованная тогда в "НГ" статья В.Максимова, А.Синявского, П.Егидеса была названа по-пушкински: "Склонитесь первые главой под сень надежную Закона".

А еще они с Марьей Васильевной ездили по северным деревням. А еще Синявский собирал чеченские песни... Да много чего еще.

Трехтомник "127 писем о любви" - письма жене из лагеря - можно читать как угодно: раскрыв наугад, подряд, высматривая контуры будущих книг. Можно начать с именного указателя: выхватил интересное имя - ищи страницы...

Составляя книгу, Марья Васильевна Розанова безжалостно сокращала "всхлипы и вопли", "объяснения в любви". Но все равно иногда пробивает до слез: "А знаешь ли ты, Маша, что мне с тобою очень интересно иметь дело и, в частности, переписываться? И я хочу жить с тобою за разговорами, длящимися часы и дни, и чтобы ты мне при этом рассказывала обо всем на свете, а не только про морских царевен". Так оно и вышло. И бутылка с посланием доплыла. И колокольчик дрожит в синеве.