Комплекс самозванца

Мое ФИО – КАП. Я должен капать и капаю на мозги – себе и своему читателю. У меня мало времени, мне надо успеть. Мир молодеет, а я старею, скоро мы вовсе разучимся понимать друг друга. Когда я ставлю последнюю точку в рассказе или главе, я говорю себе «не знаю» или «может быть»: я совсем не уверен, получилось ли что-то путное или вышла такая ерунда, что и потом будет стыдно. Бывало и так, что текст не казался мне чем-то с чем-то; ну да, я развлекся, прикольно, смешно, но кому это нужно? А Цаплин–Беляев говорили мне: «О!» – и ставили три с половиной балла (обычно и три – это много). Бывало, конечно, и по-другому.

Иногда я себя чувствую мастером этого дела и что вправе других научить ему, а иногда – что дело это не мое, мастера – это только другие, и я – борзописец, писака, бездарь. Но почти всегда, в любой ситуации, я внутренне сжимаюсь и забегаю куда-то подальше, когда слышу, что я – писатель. Бог с вами, какой там писатель, где он?

Проблема ведь, надо разобраться.

С одной стороны, ты же всегда хотел быть именно писателем, на стене возле своей кровати на Камчатке написал: «Андрей Краснящих, лауреат Нобелевской премии по литературе 2000 года» (потом эту дату дважды – по объективным причинам – приходилось переносить, теперь это, кажется, 2013 год). С другой… вот ты и стал – радуйся, ну в чем дело? Откуда это ощущение, что ты присвоил себе что-то чужое, назвался не своим именем? Постоянный страх саморазоблачения? Кто-то выйдет из-за угла и скажет: «Вот он – считающий себя писателем, а на самом деле – полный нуль и графоман»? Нет, не то. Нет страха саморазоблачения, и я уверен в своих силах дать, если надо, по морде и написать что-нибудь гениальное.

Может, тебе не нравится само слово – «писатель». Но и «сочинитель», «литератор», «пишущий» дела не меняют. «Добрый день! Я инженер». – «День добрый! Я – литератор». Тьфу ты, какая гадость.

Может, на свете до хрена графоманов, говорящих каждому встречному «Я писатель», и тебе просто не хочется быть в их числе? Подальше от плебса, поближе к небу? Нет, тоже мимо. Чтобы отгораживаться от плебса, надо сначала почувствовать себя плебсом, а ты себя к нему никогда не относил.

А может, тебе кажется, что ты мало написал, чтобы считаться писателем? Да нет, вроде не так уж и мало, книжек на пять или шесть. Не Диккенс, конечно, но вполне себе Кафка, допустим. К тому же еще напишу. Тоже промах? Постой, а по-моему, в этом что-то есть. Книжек на шесть – если сесть и посчитать, а если специально не считать, то и нет ощущения много написанного: горстка текстов за душой, всего ничего. Наверное, это все-таки как-то связано с комплексом самозванца – но не напрямую, нет, должно быть что-то еще. Что?

Вот как ты пишешь? Садишься, ловишь или придумываешь что-то такое, что тебе интересно, первую фразу, а дальше уже – по взятой интонации, она приведет куда нужно: держишь подспудно в голове основную мысль, и она плавненько так, ненавязчиво вытягивается на всю длину текста. Ну в идеале. А потом? А потом – поставил дату и отложил на полгода, на год. Поправил, еще раз поправил – и публикуешь, если публикуют, так? И оно уже не твое. Но твое – там что-то понятное только тебе, какие-то личные, очень личные обращения, счеты с собой и другими. В общем, интим. Ранк говорит, что ритм, интонация текста повторяет и следует твоему физиологическому сексуальному ритму (а до Ранка считалось, что ритму шагов: «Илиада», гекзаметр, устное слово, все рождалось и умирало на ходу).

Итак, «Эмма Бовари» – это я, и все, что бы ты ни писал, хоть о птичках, ты пишешь о себе. Похоже, мы где-то уже близко.

Любой текст – это твоя частная переписка с самим собой. Волохова – с Цаплиным, Михалюка – с Беляевым. Беляев – насквозь лживое ленивое создание, заточенное под поспать и повыделываться. Михалюк ему указывает на эти и другие недостатки. Беляев кочевряжится, выдвигает ответные обвинения, мальчики долго спорят, но в итоге как-то договариваются и в финальной фразе пожимают друг другу руки. Проходит время, слабый, но добрый Беляев давным-давно забыл о разногласиях с Михалюком, вернее – они продолжаются вечно, и поэтому легко забыть. Но не забыл Михалюк. Он видит: Беляев неисправим, упорствует в заблуждениях, надо его наказать. Стелясь мелким бесом, как он умеет, Михалюк уговаривает Беляева обнародовать текст, переписку: «Никто ж ничего не узнает, там ни о чем напрямую не говорится; не пропадать же такому добру». И – под своим именем: «Меня же формально нет, ты чего».

Никому не охота оголяться до такой степени, как оголяется писатель: неловко, стыдно – и кажешься себе полным идиотом. Хочется откреститься от написанного: не я это писал и не о себе. И даже когда говорят: «Ах, ты ж такая молодчинка», – гордится, но чувствует себя не в своей тарелке.

Беляев, Беляев… смотрит по сторонам и в который раз наступает на те же грабли. Ты дал обвести себя вокруг пальца. Беляев, Беляев… Будь проклят предатель-доносчик Михалюк!

Вот, собственно, и все. Остальное – очевидности и детали. Писатель никогда не признается в авторстве, но никогда и не отвертится от него. Он будет вам улыбаться, сделает все, чтобы замять тему, увести разговор, лишь бы вы не узнали: их двое – доносчик и самозванец. Их лучше оставить наедине.