Матерящийся классик

Эрудиция и контекст. Как-то так. Фото автора

Сегодня исполняется 75 лет самому значительному русскому писателю второй половины XX века Венедикту Васильевичу Ерофееву (подробнее об этом см. на стр. 1 сегодняшнего выпуска «НГ-EL»). Матерящийся классик – большая проблема для школьной, да и вузовской программы. Особенно если он матерится в своем главном, шедевральном произведении. «Москва – Петушки» (1970) – первое и самое ценное произведение русского постмодернизма, вообще лучшее из того, что дала русская литература миру, скажем, в 1960–1980-е, – и как его не изучать? Его ничем не заменишь, и, незаменимое, отсутствующее в программе по русской литературе, оно зияет там тако-о-ой дырой, что в нее проваливаются и Айтматов, и Быков, и Распутин, и даже Бродский с Солженицыным. Не они, ох, не они по-настоящему народные. И при этом стопроцентно культурные, то есть погруженные во всю мировую культуру разом – по шею, глубже, с головой.

А голова у Венички, героя поэмы, забита всяким советским клише, лозунгами и передовицами, классиками марксизма-ленинизма, просто русскими классиками – всем, чем его, весь советский народ, забивали много-много лет. И все это варится, варится и проходит через душу (русскую душу), как перегонный аппарат, дистиллируется – и вот на выходе чистейший продукт: энциклопедия русской жизни позднесоветской эпохи, поэма о любви, самое грустно-веселое, самое отчаянное произведение русской литературы.

Мат – часть русской жизни? Еще и какая! Так вы хотите, чтобы писатель скрывал, утаивал ее, врал словом – в угоду чему, учебникам и хрестоматиям?

Думал ли Венедикт Ерофеев, что сам станет классиком, думал ли о том, как сложно с ним будет учителям, как они будут краснеть, умирая от стыда (ибо учитель – это тот, кто учит и учится умирать от стыда), изучая со школьниками его поэму? Инквизитор.

Да к черту. Перевернем все с головы на ноги. В том, как отомстилось учителям – а также вузам, из которых он изгонялся и на которых висят теперь таблички, что он там учился, всем, кто считал его опустившимся алкашом, отбросом и только, а сейчас идет мимо памятников ему и его героям, – виноваты они сами. Учителям – тем аукнулось за то, что они сделали с литературой, живой и веселой вещью, которая, когда к ней применяют понятие морали, теряет жизнь и веселость, сдувается и на глазах скучнеет.

Включить «Москву – Петушки» в школьную программу, кроме того, очень хороший прецедент. Как ни крути, а он затребует традицию и контекст. Станет ключом, открывающим литературу – всю. Всего Пушкина, всего Лермонтова, Баркова, кучу уже наших современников, которые там были давно, но которых там как бы не было. И тогда все станет настоящим, другим, и Пушкин другим, и Лермонтов.

Вся литература станет необратимо другой. И дело, понятно, не в мате, а в ней – русской душе. Вы, конечно, помните, о чем «Соловьиный сад» Александра Блока, а вдруг нет, напомню: «Там в центре поэмы, если, конечно, отбросить в сторону все эти благоуханные плеча и неозаренные туманы и розовые башни в дымных ризах, там в центре поэмы лирический персонаж, уволенный с работы за пьянку, б…дки и прогулы».