0
1760
Газета Проза, периодика Печатная версия

09.08.2023 20:30:00

Минотавр вяжет свитер

Четыре правды или, может быть, больше

Тэги: проза, переводы, семья, детство


28-14-11250.jpg
Хулия Альварес.
Девочки Гарсия / Пер. с англ.
Л. Карцивадзе.– М.: Манн,
Иванов и Фербер, 2023. – 320 с.
Четыре пары ног, стучащих каблучками, пинающих со злости подушки или воздух, топочущих по полу, как те тореадоры под крики «Oле! Оле!». Четыре пары глаз, смотрящих кто куда: на «мами» и сестер, на «папи» и во двор, на север – и назад. Четыре звонких голоса, сливающихся в хор. Четыре позвоночника, четыре существа, четыре лика детства, четыре лепестка. Четыре плана жизни, еще не расстелившейся, как коврик от подъезда, ведущий прямо к дверцам открытого такси. Четыре тайных мира. Четыре правды то есть. Четыре... или больше? Ведь мы потом состаримся и будем, вероятно, достраивать «реальность», раскапывая прошлое: менять себе на радость, подбрасывая что-то, чего тогда в ней не было и что другие «мы», теперешние «мы», в ней так хотим найти – и вроде бы находим... Но это же неправда! Мы просто врем исправно: самим себе и прочим. Не спрашивайте нас, а как оно там было – на самом деле то есть. Мы выросли, увы. А вот они – те «мы», которые остались: в том времени и в куклах, в рисунках и на снимках, в манере чистить яблоко, срезая кожу змейкой, и криво ухмыляться при встрече с чем-то новым, и грызть украдкой ногти, и слушать разговоры, примеривая фразы, как брюки или платья, которые подходят и к этому лицу, и к этой вот помаде, но вовсе не подходят ни к этому моменту, ни к мыслям, ни к чему, – те «мы» сказать могли бы, что именно случилось и как мы постепенно в кого-то превратились, как забывали «правду», как «их» в себе теряли. Ау? Вы где, сестрички? Вы слушаете маму? И головы сестричек, увенчанные косами, подхваченные лентами, украшенные бантами и желтыми, как манго, большущими цветами, – кивают и кивают. А что им остается? Нельзя перечить «мами», когда она «в ударе» и так их распекает: велит не ставить локти на столик в ресторане, вести себя, как мышки, не клянчить кока-колу, не ссориться, не прыгать, не ныть и не хихикать – ну, в общем, не позорить Гарсия де ла Торре. И «папи», кстати, тоже – не нужно возражать: ему и так тревожно, как будто он ребенок, попавший вдруг на остров, хотя на самом деле папуля носит тройку и пышные усы, а в край больших возможностей, свободы и Макдональдса как раз-таки оттуда, с родного, значит, Острова, спасаясь от расправы, схватив жену и дочек, когда-то, в прошлой жизни, вчера еще сбежал... Их папи – он хороший. А мами – их броня. Они, конечно, взрослые и, верно, хуже знают, но любят их безмерно, как все Гарсия в «мире», который, точно вещи, с собою вместе возят: куда бы ни поехали и где бы ни остались, стараясь там прижиться, но как-то так прижиться, чтоб все же... «сохраниться». Иначе говоря, они их очень-очень, ревниво и по-детски, отчаянно и нежно, ответственно и смело, почти безумно любят. Особенно сегодня. А раньше, а вчера? Ну, да, ну, да, конечно. А завтра – завтра тоже? А завтра – ну, наверно... Они всегда их любят, но завтра – это завтра: когда наступит – скажут. А здесь, вот в этой точке, в сегодняшней реальности, они про наше завтра еще пока не знают.

Историю о том, как девочки Гарсия из города Доминго с его горячим воздухом и пальмами до неба лазурно-голубого, глубокого такого, как будто бы волшебного оттенка, попали на Лонг-Айленд, разбитый на квадраты с коротким серым ворсом и строгими, прямыми, безликими домами, как жили в тесных комнатках с замками на дверях, играли в коридорах в корриду без быков, вставляли в речь словечки, услышанные вскользь, смотрели телевизор и забывали Остров, как привыкали к холоду, ношению колготок, косым и гневным взглядам, ругательствам, бигмакам, учились быть такими же, как эти «бледнолицые», взрослели и менялись, дружили и влюблялись, болели и смеялись, ревели и кривлялись, искали в себе силы, искали угол в мире, себя искали в нем, как становились теми, кого бы не узнали, когда бы там остались, на Острове из детства, – историю вот эту, почти свою, вообще-то, Альварес, в руки взяв, берется распускать. Ее большой роман – точь-в-точь клубок из ниток, что катится по коврику, лежащему тут вечно: сначала по прямой, минуя коридор, столовую и спальню, уборную и кухню, он прыгает, как маленький, спускаясь по ступенькам, становится всё легче, пока, достигнув двери, не делается тем, чем, собственно, и был – началом и концом, единой то есть нитью. И вы, за ним спеша, шагаете туда, откуда вышли сестры: назад, сквозь все года, натянутые так, чтоб здание романа стояло на ногах.

Земекис был не прав, заставив Дока с Марти лететь на всех парах из восемьдесят пятого в эпоху беби-бума, Монро и рок-н-ролла, минуя Тэтчер с хиппи, холодную войну и лихорадку диско. Нельзя понять родителей – а значит, и себя – понять по-настоящему, без детских оговорок, – когда у вас в истории так мало остановок. Прокладывая путь для девочек Гарсия, ведущий их отсюда: из дня, который прежде считался ими тем – тем самым то есть «завтра», невнятным и туманным, в отрадно разноцветные, сверкающие, нежные и грустные «вчера», – их «мами», но не та – не Лаура Гарсия, а Хулия Альварес – припомнив миф, наверно, про подвиг Ариадны, вручает каждой нить, чтоб вы – да и она – не заблудились там. И каждая сестра, с которой вы встречаетесь в начале «лабиринта», на следующей странице становится «невиннее». И что это, скажите, – ну, если вот не чудо, не магия, не вуду – ведь удаляясь так, она на самом деле вам делается ближе. Любая из сестер, шагающих вперед, стремительно «растет» – ну, да, наоборот. Теряя год за годом, находит страшно много: такого, что припомнит, состарившись когда-нибудь, в предшествующей жизни; что ей придется выдумать, когда не сможет выудить из памяти силком; всего того, что было и что приснилось, может, – роскошного, тревожного, щекочущего кожу, терзающего дух. Она пока не знает, когда наступит «завтра» и будет ли таким, как сказано вначале. Она – уже не та, какой была на днях. И в то же время – та, какой позднее станет. Но именно в тот миг, когда она «сейчас» – застигнута рассказчицей, которая в романе меняется местами со всеми из носителей «распущеного свитера», – Гарсия де ла Торре в коротеньких штанишках, Гарсия де ла Торре в пижаме или с книжкой, Гарсия де ла Торре с огромным барабаном, висящим на ремне, как Магнум на бедре у персонажа Иствуда, – она и впрямь творит... Вывязывает будто. Придумывает «завтра», как будто это что-то, отчаянно похожее на следующую часть какого-то волшебного, безумного романа. Из них, из этих грез – узоров и картин, рассказов и стихов, страшилок и предчувствий, открытий и сомнений – рождается история длиною в лабиринт.


Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Вам необходимо Войти или Зарегистрироваться

комментарии(0)


Вы можете оставить комментарии.


Комментарии отключены - материал старше 3 дней

Читайте также


Съедят на двоих вкуснейший бретонский блин и рассмеются…

Съедят на двоих вкуснейший бретонский блин и рассмеются…

Вера Бройде

Писательница Мари Шартр о том, что жизнь отличная штука, если ее подсластить

0
1768
Во мне – отверженные боги

Во мне – отверженные боги

Мила Углова

Американская классика в переводах Михаила Зенкевича

0
873
Большая любовь Колчака

Большая любовь Колчака

Алекс Громов

Если бы не Первая мировая, Россия догнала бы США

0
978
А леди в гробу «Туборг» видела

А леди в гробу «Туборг» видела

Елизавета Терпиловская

Русский кельт, мюзиклы и тайные тропы небес

0
776

Другие новости