Всех жалко

Ягодная прелесть жизни. Фото Владимира Захарина

«Край хутора, где по соседству жили мои дядья и тетки, был моим. Я пасся на огородах, как молодой бычок.

В погребе было темно и холодно. Я пил холодный вишневый компот, он капал мне на грудь и в штаны, но вдруг я увидел два злых пылающих цыгаркой уголья, затем раздался бас бабы Лизы:

– Ты чего прям из банки хлебаешь? Не мог, что ли, в чашку голить?

Бабка Лиза, цыганка. Такая страшная и злая со съехавшей набок косынкой, где тонули все наши детские страхи, боли и сны!»

Слова Михайлова крупны, они не могут быть меньше (вспоминаются Бабель, Паустовский, Юрий Казаков). Слова и не должны быть меньше: каждое слово писатель как будто ощупывает. Мерное вызревание детства. Прорастание человеком, как мыслящим шампиньоном, сквозь асфальт лет – ко взрослости, которая вдруг оказывается не настолько и нужной. Несмотря на замечательный юмор и ленты иронии, перевивающие большинство рассказов Михайлова, чувствуется мерцание онтологического отчаяния. Отчаяние это прячется за стоицизмом, и только юла юмора вращается, хоть как-то примиряя с действительностью.

Вот рассказы Михайлова: «Как поссорились Павентий и Люська», «Дядя Володя», «Цыганка». В них деревенское детство раскрывается выпукло-удивленными глазами на мир. По-разному раскрывается: дозами догадок и опытом онтологии, эхом эсхатологического ужаса и огнем сладострастных, постепенно нарождающихся ощущений. Вот ссора Павентия с женой Люськой. В руках возникает топор, какой же кошмар случится? А неистовый Павентий рубит крыльцо, на котором сидит потом с Люськой. И самогон в толстой бутыли мутно-алхимически поблескивает. И льет, роняет Люська сладкие любовные слова. И смех, и грех. И трагедия. Из трагедии жизни выход только один – в литературу.

Людей, проявляющихся или путешествующих по лабиринтам рассказов Михайлова, много. Они смеются как дети и плачут как дети. Они пьют и не могут выбраться из запоя, упорно сочиняют книги, хотя никто не собирается их читать. Они – часто – забавны и милы, несуразны и нелепы, они – согреты писательским состраданием. Они часто кричат, стремясь перекричать жизнь. Они так четко видны, будто выходят из дверей страниц, приветствуя читателя, готовые с ним подружиться. Выпить, если надо. Повторить свои истории.

Всех жалко.

Всем умирать предстоит. Как провидчески, на сквозной и мучительной ноте заметил один из любимых поэтов Михайлова Денис Новиков:

Что нам жизни и смерти 

чужие?

Не пора ли глаза утереть.

Что – Россия? Мы сами 

большие.

Нам самим предстоит 

умереть.

Вот проявится герой одного из рассказов Генка Балагуров – сгусток жалкости и ничтожности, нелепый, будто изначально разоренный жизнью:

«Мой однокурсник по МГПИ имени Ленина Генка Балагуров обитает в Королеве.

Плавает Балагуров в этом космическом пространстве, как карась на колхозном рынке, тычась в мутные стенки аквариума.

Полуслепой Генка с линзами такого огромного калибра, что похож на муху под увеличительным стеклом.

За человека его никто всерьез не принимает. Каждый норовит потыкать его носом, как котенка в кучу, либо отмахнуться, либо газетой пристукнуть».

Сочный и выпуклый портрет готов. Юмористический? Пренебрежительный? Трагедия разовьется мерно – пройдет незримым облачком будто через окуляры очков. И Генка, обладатель доброго сердца и кроткой души, жалок не в большей мере, чем те, кто не хотят помочь, проходят мимо.

А вот рассказ «Не наше все». Здесь персонажем становится чай:

«Чай – невесом и легок, как пух или перышко, которое обронила чайка, летящая во времени, на извилистом пути эволюции превращаясь из ящера в символ.

Чай – способ постижения пространства и времени. Уход и выход. Чай выдумали философы, чтобы ничего не делать. Поэтому человек, пьющий чай наедине с собой, немного философ, лентяй и немного маньяк».

Лесенки точно выверенных фраз поднимают вверх и предлагают спуститься вниз. Вдруг там японский домик, захваченный чайной церемонией? Метафоры Михайлова ироничны и абсурдны. Они двоятся, ирония превращается в метафизику.

Чай закипает. Не стоит никуда выходить из дома. Может быть – и писать не стоит?

Проза Михайлова музыкальна. В рассказах много движения, перемещений, много провинциальной России. Со всей ее нелепостью, домашним, родным колоритом (как чудно укропом тянет!), с любовью и нежностью, с ягодной прелестью жизни: «В Цемгиганте надпись на крыше какого-то бурого от пыли сарая – «СЕЛЬКООПЗАГОТПРОМТОРГ». А рядом – серенькой, словно умаленный собственным ничтожеством, пейзажик, придавленный ЦЕМГИГАНТОМ. Заборчики, полустанки, зевающие люди, скособоченные домики.

Вдоль стены идет куда-то с таким кислым видом, как будто ему ведома цель в жизни, мужичонка в спортивных штанах в полоску и клетчатой фланелевой рубахе. Если бы у меня был художественный талант, я написал бы абстрактную картину маслом с клеточками и полосками, в точке пересечения образующими ноль».

И все переливается.